b000002142

на мой взгляд, парень. Убереженныечуткой, к их счастью, заботой кузнеца, они до раннего рассвета сидели на крыльце. В амбарчике у меня перестало пахнуть жнльем, уж, который прижился было под полом, ушел, и опять появи- лись мыши. З а кустами сирени, за маленькими окошками, дожи- вала свой век старая, разбитая параличом попадья. Я за- шел к ней в холодный солнечцый день — лежит под лос- кутным одеялом, сухая и плоская, как дощечка, с запав- шим ртом, с восковым носиком, но видит и слышит от- лично. — Что одет-то больно тепло, не по маю? — спросила, едва я вошел. —■Утром заморозок выпал. — Раныпе этого не бывало. — Темно у тебя. Хочешь, я под окнами сирень про- режу, светлей будет, — предложил ей. — Ие надо. В могиле, чай, тоже темно. Привыкаю. Мне бы вот только до новой зимы управиться... Зимой болю вся, страдаю. Я все-таки раздобыл старенький, ржавый секатор, от- мочил его в керосине и проредил кусты сирени под окна- ми попадьи. Но когда зашел к ней на другой день, она ничего е е сказала — не заметила или отнеслась к этому безразлично. Зато нежданно-негаданно я вызвал этим по- ступком кликушеский гнев старухи Елисеевой. Надувая жилистое горло и сизовея, она кричала на меня, когда я вышел к колодцу: — У, бестыжие глаза твои! Пошто к попадье ла- стишься? Пошто увиваешься? З а ней наша Зинка два года ходит, а тебя мы раньше не видали, не знавали. Ты б горшки из-под нее повыливал, а посля бы уж ла- стился, бесртыжая твоя харя... — Мама, перестаньте... Мама, стыдно... унимала расходившуюся старуху дочь Зинаида. Эта девушка лет двадцати шести, маленькая, бело- брысая и жилистая, несла на себе всю тяжелую работу по хозяйству и, несмотря на свою зрелую молодость, уже теряла женственные формы — руки были велики, плечи прямы, ягодицы и ноги мускулисты, как у сприн- тера. Каждый вечер она надевала нарядное ^платье и дожидалась на берегу катера. Белый, стройный, сверкая