b000002142

свитер, когда вдруг появилась в доме пестрая банда Аликов, Эдиков, Эриков, с джазовыми пластинками, и моя Машенька стала говорить со мной' примерно так: — Старик! Тебе не нужно полнеть. Толстая рожа — харя обывателя. Смуглота, тени под глазами, блестящий в згляд — вот что современно, дорогой мой. А однажды, войдя неожиданно в комнату, я слышал, как она ск а зал а молодому человеку в красных носках. — Оба мы свободные, вольные, ни к чему не привя- занные. Д ав ай возьмем нашу машину и будем носиться по дорогам. Потом Алики и Эдики исчезли — кончили школу, и одни, по слухам, поступили в институты, другие стали работать, третьи служили в армии. А в доме у нас стали появляться какие-то подержанные личности, которые много ели, много курили и еще болыне болтали. Помню, однажды в комнату вкатился маленький лысеющий кре- пыш, огляделся, засмеялся и сказал Инге: — В салончик играете, мадонна? И это. действительно было время, когда она тащила б дом без разбора всех, кто мог пошло поболтать или амикошенски посплетничать об искѵсстве. — Видели вы, — распинался со страстньім придыха- нием немолодой уже человек в голубом косіюме, — ви- дели вы, как в неверном свете утра пепельницу перепол- няют окурки сигарет, кроваво перепачканные губной по- мадой? — Ах, как много у нас литературы от литературы, особенно в стихах, — ломалась очень миленькая девица с накрашенным ротиком. А в углу кто-то волосатый, в перхоти, орал так, что тоненько звенела хрустальная ваза на серванте: — Фе! Ну что вы щекочете меня бородой Льва Тол- стого! Лев Толстой часто дразнил окружающих своими высказьюаниями, как Афанасий Иванович Пульхерию Ивановну: «Возьму ружье, саблю, козацкую гшку и поиду воевать с турками...» — Прозу-то нынче, братцы, стали из фанеры выпили- вать: и плоско, и сухо, и дешево, — проже-вывая сардин- ку, изрекал некто с круглым животиком, отличавшиися умением сказать что-нибудь такое, что превращало весь предыдущий спор в галиматью.