b000002142

поднимавш ейся над садом. Остывая, уха ла на доме же~ ле зн а я крыша. Однажды в такой вечер она пела ему романс «На хол- мах Грузии», и он, прислонившись спиной к стволу ста- рой дуплистой китайки, откинув голову, слушал, а потом сказал: — Е сли бы к человеческой душе можно было поста- вить м узыкальны й эпиграф, то д ля себя я выбрал бы этот романс... «Печаль моя светла, печаль моя полна то- бою...» Ах, как прекрасно! Он был задумчив и ласков в тот вечер, не шутил, как обычно, а когда поздно ночью они ложились спать, долго стоял у окна и курил. — Что с тобой? — спросила она. — Н е знаю, — сказал он. — В мире поселилась ка- кая-то тревога. И когда я вот так открываю окно и вижу темные кусты и лунны й свет, смягченный легким тума- ном, то мне кажется, что все это скоро полетит к черту. От станции до кладбища километра два пешего пути. Дорожки в свежем снегу еще не протоптаны, и она идет целиной, часто останавливаясь и отдыхая. На кладбище — длинные тонкие сосны, кустарнико- івый подлесок, густой, задичалый. Цветы она кладет прямо на снег у проржавевшего на гранях обелиска и, спрятав озябшие руки в рукава, не плача, долго стоит над могилой. Все полетело к черту в то же лето. Его уб и ли не сто, а только один раз — 18 ноября сорок первого года. С маленькой бригадой артистов она пела в госпита- л я х . Она и тогда не плакала, но часто где-нибудь в хо- лодном вагоне или таком же холодном номере гостини- цы рассказывала подругам о той серенькой зиме и том диком тетушкином саде. И уж не было в ее жизни иной, кроме той короткой любви. Как-то нечаянно и безразлично она выіила, или по ее собственному, несколько циничному, выражению, «сходила на минуточку» замуж. Он был суматошный, капризный человек, от которого, даже если он ничего не