b000002142

нина с плешйнами серого, обдутого ветрами льда, со свинцовыми полыньями лежит сейчас перед окнами лес- ной сто^ожки. Оттого, что приближались праздники, еще больше ие хотелось оставаться здесь, в чужом городе, в этой холодной угарной комнате Дома колхозника, и я тороп- ливо заканчивал дела, чтобы уехать к родным и близ- ким людям. Однажды я спустился в закусочную обедать, и у са- мого входа меня вдруг поразило что-то необыкновенно знакомое. Я еще раз оглядел ядовито-яркую вывеску «Холодные и горячие закуски, вина, водка», обледенелое крыльцо, запорошенных снегом лошадей у коновязи и вдруг узнал рослую мохцоногую ксбылу Канды- бина. Самого лесника я нашел в закусочной. Не снимая по- лушубка, чуть хмельной и веселый, он доедал макароны, обильно политые маслом. — Бери макароны, — посоветовал он мне. — Важнец- кая еда. Я стал расспрашивать об Ульяне, о детях и когда спросил про Аню, ои вдруг' смутился и потускнел. — А она тут, в городе, — сказал он нехотя. — Где же? — В школе учится, на ткачиху. — А конюх? — поинтересовался я. — Конюх того... — Кандыбин смутился еще болыпе и, потупясь, стал сковыривать вилкой застывшие на кле- енке капли масла. — Не вышло с конюхом. — Почему же? Д а как тебе сказать? У нас и пропой был. А по- том как-то поехали мы с Аней в город, заосенело уже, грачи стаями по стерне прыгают, паутинка летит. А она, Аня, значит, сидит в телеге и, вижу, плачет. Д а пропади ты, думаю, пропадом. Черт с ним и с конюхом! Отвез ее в город, иди, говорю, іна фабрику, определяйся, как мо- жешь... Уж баба-то меня потом точила! Ну, чисто ржа! — Он помолчал и, опять пуская в ход вилку, прибавил: — Ты только не подумай, что он нами побрезговал. Мы сами не схотели. И я понял причину его смущения. Ни деревенская родня, ни соседние лесники, должно быть, не верили, что он сам отказался от такого выгодного жениха.