b000002142

— Что ты! Этого нельзя! — испугался Сорокин. — Всему веришь, как маленький... Чем тронули ее слова фельдшера? Или не было уж сил у нее крепиться более, но только, сев вдруг на ворох надерганиой из-под стрехи соломы, она заплакала. Впервые фельдшер отважился прикоонуться к ней. Он подошел и легонько погладил ее по волосам. — Ну! Тоже жалельщик нашелся, — мотнула головой Наталья. — Чай, плетут по селу-то, что ты з а мной вя- жешься, а? — Пусть плетут. Я ведь не просто так... — Полно, дурачок миленький, — усмехнулась На- т а л ь я .— Иди уж сюда, ладно... Ласковый ты, должно быть. И завергела с тех пор фельдшера какая-то бешеная струя. Желанной и непонятной была для него Наталья. Ж и л а то озорно, весело, то плакала о чем-то и целовала его неистово, словно расставалась на веки вечные. Про- сыпаясь по ночам на теплом плече своей подруги, фельд- шер встречал ее лихорадочно горевший взгляд и слышал шепот. — Женись иа мне, цветик. Любить буду — никакая девка тебя т ак и е полюбит. Только прошлым ие кори и сына не обижай... А он, наголодавшийся в крутые годы учебы, назяб- шийся за зиму в пустой нетопленной больнице, где жил тогда, думал: «Сам гол, как сокол. Куда ж мне еще такую обузу!..;> И тяжело, угрюмо отмалчивался. Женился он на дочери мельника, домовитой и жадно- ватой девке, которая умерла-то, как он утверждал перед Килограммычем, от жадности: поехала зимой торговать на городском б азаре в истертом пальтишке, пожалев новую шубу, и, простудившись, занемогла... А жизнь прожита уже! Фельдшер опустился на свое крыльцо и долго смот- рел на зеленое небо, на льющиеся, зыбкие звезды. Где-то в этом мире развеена его любовь, и осталось лишь жале ть о скользнувших в вечность годах, не оза- ренных ею...