b000002141

ному столу шары палками гоняют, Один посмотрел на меня и говорит: «Бить будут». Обрадовался я русской мове. «Так я,— говорю,— уже битый!» «Еще будут». «Да за что, добрый человек? Скажи!» «Дура! — говорит.— Ремень у тебя на штанах с австрийской бляхой, а тут этого духа после войны дюже не любят. Брось». Ремень я, конечно, пожалел, повернул его бляхой внутрь, а человеку спасибо сказал. Стал он меня пытать, кто я, от- куда, зачем приехал. Я ему все, как попу, рассказал. «Дурень ты,— говорит,— Микола. Не знаю, что с тобой и де- лать. Ладно, идем со мной». Привел он меня в какой-то дом. Сидят там круг стола люди, пьют горилку, едят руками биб1 . У меня даже трясца в ко- ленях сделалась от радости. Подошел к нам хозяин — сивый старичина, как голубь. «Кто такой при тебе?» «Возьми к себе краянца» 2,— говорит Головатый (моего во- ж ака Головатым звали). Хозяин только рукой махнул. «Не надо! Их тут до черта шляется». «Все же...— просит Головатый.— Хоть на ночь», «Ты кто?» — пытает у меня хозяин. «Федчук». «Федчуков много. По прозвищу как?» «Криводышлый». Как сказал я это, хозяин даже подскакнул. «Да я ж,— говорит,— из-за твоего батьки в Канаду тикал, язви его в душу! Помнишь, побил я твоего батьку, а меня за это судить хотели?» «Никак,— говорю,— не помню». «Ну и добре! Садись кушать биб. Он у меня дармовой. Го- рилка за гроши, а биб дармовой. Но сегодня для тебя и горил- ка дармовая. Пей!» Посадил он меня за стол, поит, кормит, а сам все про ридно село пытает. Даже заплакал, как сказал я, что вербу у крини- цы грозой побило... Потом повел меня спать. Наверху у него вроде нашего общежития было, только спали по двое в одной койке. Лег и я с кем-то, утром вскинулся — тьфу! Лежит со мной кто-то серый, ледащий, изо рта дух нехороший прет. * Б и б — гуцульское кушанье. К р а я н е ц —земляк (укр.), 40