b000002141

тебе надо. А ведь веего-то не ухватишь: рук недостанет. Так и изойдешь завистью. — Что-то не пойму я тебя, баба! — сурово и подозрительно сказал Аверкий, косясь на нее. — Ну, ин ладно!— вздохнула Настасья. — Баба — баба и есть,— усыехался и качал головой Авер- кий.— Не можешь ты своим куриным умом сообразить, что на кордоне — оклад, потом — земля, покос, дрова. А в колхозе много ли ты заработаешь? Ну скажи, ежели уж учить взялась, много? Настасья молчала. Война подточила колхоз, и вот уже тре- тий год подряд на трудодень выпадало лишь немного картошки да горсточка проса. Нечем ей было крыть веские доводы Авер- кия. И в тот же день, спрятавшись ото всех на погребице, при- пав лбом к холодному косяку, Настасья плакала, почуяв, что надеждам ее не сбыться никогда. По чернотропу Аверкий уже переехал на кордон и лишь из- редка стал наведываться в село за какой-нибудь надобностью. Так и раскололась их жизнь, словно полевая торная дорож- ка разбежалась на две. 4 Усте шел восемнадцатый год. В непутевого деда Дениса бы- ла она смугла лицом, черна волосом и как-то по-цыгански зага- дочна нравом. — Ты почему молчком живешь? — приставал к ней Авер- кий.— О чем думаешь-то? Ну и дитятко уродилось! Слова у нее не дощупаешься. Устя в ответ только чуть приподымала густые широкие бро- ви, но зеленовато-серые глаза ее всегда смотрели одинаково: задумчиво, горячо и потаенно. — Ну чего ты пристал к ней! Девка как девка. Не хуже дру- гих,— вступалась за дочь Настасья. И Аверкий, утративший с годами властную твердость хозяи- на дома и главы семьи, только ворчал на этот непочтительный окрик: — Замуж ее пора, гладкую!.. К дочери он относился с тем презрением, которое всегда по- рождается в корыстных душах к женщине, занимающей в хозяйстве второстепенное место. В детях он считал себя не- удачником. Устю он любил, как любил все принадлежавшее ему, но с самого ее рождения усвоил, что это не добытчица, 33