b000002140

ких ваз уже есть в парке; с них, словно перекипая через край, ниспадают вьюнок, хмель и настурция. На этом же грузовике приехал Майков и теперь сидит рядом со мной. Он снял шапку и, белый, как голубь, смот­ рит вдаль зачарованно, кротким взглядом. Чтобы завязать разговор, спрашиваю: — Плохо, наверно, приживаются саженцы на песке? Старик глядит на меня так, словно только что заме­ тил, и говорит с ленцой в голосе: — Привыкнут. Человек и тот ко всему привыкает, а дерево — привыкнет. Молчим. —Я, хлопец, самовары люблю, — неожиданно говорит Майков. — Поставишь его в такой день на стол, ну — словно солнца кусок в хату внес. На Украине чай не лю­ бят, а я — люблю. Я ведь сам-то нездешний родом — яро- славский. Однако смолоду на Украине живу, привык и к обычаям и к языку. — Не тянет на родину? — Забыл. Я еще юнцом оттуда ушел, закинуло меня под Варшаву, там и садоводство освоил. Учил меня этому делу один помещик, у которого я батрачил. Они, помещи­ ки-то, тоже для себя кадры готовили, чтобы потом соки из них жать. Он же отправил меня сюда, на Украину, вро­ де бы на практику, а я тут и остался. Да, пожито, побро- жено... А в эту землю навечно врос. Хорошая земля, силь­ ная, любой росток шутя выносит. В колхозе под Никопо­ лем у меня фруктовый древопитомник был, славно дело шло. — Трудно вам здесь? — Семьдесят мне, — как бы напоминая, говорит о н .— В эти годы все уже не легко... Да меня берегут, вот в са­ наторий посылают. Ехать? — Не знаю, вам видней. — Вот то-то — не знаешь! Он вдруг рассердился, нахлобучил шапку и принял какой-то обиженно-ершистый вид. Опять долго молчим. Но. видно, теплая ласковость дня действует на него умиротворяюще. Мало-помалу глаза его вновь приобретают выражение кротости, он блаженно по­ тягивается, вздыхает и говорит сквозь улыбку: — Бархатный день. Весной пахнет... И действительно. Как часто бывает в такие осенние