b000002139

быть, теперь Аза Павлова — дитя человеческое редкой, ошеломляющей красоты — переживала большое горе, но Митя не думал об этом. Как-то довелось ему слышать раз­ говорчик: «У вас в городе и тюрьмы-то, кажется, нет», — пренебрежительно сказал один; другой обиделся за свой город и, надувшись, возразил: «Ну как же! Конечно, есть». Что-то сродни этой мелкопоместной гордыне чувствовал и Митя, стараясь обратить на себя внимание Азы, когда раненые окружили ее после концерта, не давая пройти к раздевалке. — Митя! Митенька! — закричала она, наконец, вытя­ гиваясь на носочках и махая ему рукой над головами об­ ступивших ее. И он с удовольствием накинул ей на плечи невесомую беличью шубку, взял сверток с туфлями и вывел под руку в морозный туман вечера. Сквозь этот сиреневый в свете доцветающего заката ту­ ман неясно вырисовывались контуры затемненных зданий, фонарные столбы, заиндевевшие деревья. Визжал под но­ гами прохожих утоптанный на тротуарах снег. — Ну как я выглядела из зала? — спросила Аза. — Чудо, Азик! Чудо! — с искренним восхищением вос­ кликнул Митя. — А х , как хорошо, что ты оказался там! — сказала она. — Если бы не ты, за мной увязался бы комендант гос­ питаля, этот... с косыми бачками... Видел? В подъезде по­ лез бы целоваться. Ох, Митенька, нелегко быть красивой. Иногда, если на меня только смотрят сальными глазками, мне уже хочется принять ванну. Тебе этого не понять, это надо кожей почувствовать. А я, Митенька, уважаю свою красоту. Я вот часто разденусь донага и смотрю на себя в зеркало — любуюсь и удивляюсь, как это могло такое получиться. Ты говоришь — чудо. Право же, чудо какое- то... Самой не верится... Митю смущали ее слова и волновали откровенностью, рассчитанной уже не на мальчика, а на мужчину, созна­ вать себя которым было приятно ему и лестно для его са­ молюбия. Дома, сняв пальто, он долго стоял под вешалкой, расте­ рянно улыбался и нюхал свою ладонь, сохранившую запах духов и холодного беличьего меха. 46