b000002139

Был уже август, знойный, сухой и ветреный. В Москве, на площади Курского вокзала, катки утюжили дымящийся асфальт; оранжево-желтое небо низко висело над крышами домов; из улиц, как из труб, тянуло горячим пыльным воз­ духом. Митя впервые попал в Москву и, конечно, не мог не испытать того смятения, которое испытал бы всякий че­ ловек, выросший на затравевших улицах маленького го­ родка, вблизи неторопливой речки и стоверстного леса во все четыре стороны. Именно там, в суете и громе большого города, он как-то особенно реально ощутил, что на свете, кроме мальчика Мити Ивлева, его мамы, бабушки, дяди, учительницы Натальи Георгиевны, живут еще миллионы таких же мальчиков, мам, бабушек, дядей и учительниц и что он никогда не узнает их всех, как они не узнают его. Это смутное ощущение не поддающейся воображению бес­ конечности было каким-то ранящим и гнетущим. Оно со­ провождало Митю всю дорогу в поезде, когда через окно вагона он смотрел на далекие горизонты степей, на поля подсолнечника и кукурузы, на щетку пшеничной стерни, на знойную спячку маленьких станций, и еще раз с новой силой охватило, как ледяная вода полыньи, все его суще­ ство, когда перед ним вдруг распахнулось море. Это было утром за Туапсе. Он с натугой отодвинул дверь купе, шаг­ нул в коридор и вдруг словно наткнулся на зыбкую стену, сотканную из голубых, зеленых и синих бликов. Поезд сто­ ял. Ветер, пахнущий чем-то незнакомым — резким, гни­ лостным, тревожным, — трепал почерневшие занавеси на окнах; вдыхая его, хотелось расширять ноздри, наполнять им грудь до отказа, до боли. А за окном слышались увеси­ стые удары волн, шуршание гальки, и взгляду — боже мой! — открывался такой беспредельный простор, что в Мите зародилось, крепло и становилось невыносимо по­ требным желание полета в этом голубом и солнечном про­ странстве. XI Когда кончится война... От этой отправной формулы ис­ ходили сейчас все мечты людей: от самой немудрой — о возможности поспать вволю, до самой сложной — о че­ ловеческом счастье. Среди них жила в Мите мечта когда- 25