b000002139

ное поле. Блистающими сугробами стояли под све­ жими скатертями столы. В большие окна ярко, холодно светило солнце. Крылов заказал обед и почти насильно впихнул его в себя, обильно запивая нарзаном, но, ко­ гда поднялся, вдруг почувствовал дурноту, быстро вы­ шел в уборную, и там его судорожно, удушливо стош­ нило. «Плохо», — подумал он, глядя в зеркало на свое зеле­ ное, осунувшееся лицо. Он сразу так ослаб, что руки и ноги у него дрожали. Домой он едва дотащился, уронил в прихожей на пол пальто и, не раздеваясь дальше, повалился на тахту. Спать он не мог, думать последовательно — тоже и знал, что минуты и часы, наполненные болью, скукой, прыгающими мыслями, потянутся теперь нескончаемо долго. Это еще больше раздражало его. Ни с того ни с сего вдруг подума­ лось, что надо бы остричь голову под машинку, потом из красноватого тумана выплыло мальчишеское лицо Мартынова, и Крылов громко, со злорадством в голосе крикнул: — А , Мартынов! Это ты убил Лермонтова? Когда пришла заводская уборщица Домна Васильевна, два раза в неделю убиравшая его квартиру, Крылов метал­ ся по тахте и громко стонал. — Али доктора позвать, Николай Андреич? — всполо- шилась Домна. — К черту! — сказал Крылов. Он давно покончил счеты с докторами. Вот уже боль­ ше двадцати лет после контузии на фронте у него болела голова — то слабее, то сильнее, но постоянно. А любое недомогание, будь то простуда, переутомление или просто дурное настроение, вызывали приступы такой мучительной боли, что у него мутнело сознание. С этой болью он учился в институте, с ней читал книги, ходил в театры, работал, ел и спал. Из-за нее не удалась его семейная жизнь. Он всег­ да старался, чтобы окружающие не ощущали на себе его болезненное состояние — не жаловался, не капризни­ чал, — но все-таки был, как и сам понимал, тяжелым, мол­ чаливым и раздражительным человеком. Поэтому он осуж­ дал не жену, которая ушла от него, а себя — за то, что женился, переоценив свои духовные и физические силы. 282