b000002139

кой у него было непривычно просторно и холодно. Он был уже призван в армию, пострижен под машинку и, хотя продолжал посещать уроки в школе, со дня на день ждал отправки... куда? На фронт? В училище? То время с мгно­ венной быстротой волшебника творило из школят, курив­ ших по уборным в рукава, солдат, чья жизнь простиралась в будущее всего-то, быть может, на несколько дней. Шла вторая военная зима. Никонов сам всего лишь че­ рез три месяца после того дня был ранен и едва остался в живых, а пока он размашисто шагал по хрупкому снегу и еще как-то особо, с вывертом, ставил ногу, чтобы снег взвизгивал под подошвой на всю улицу: «хррып- уии...» В небе чуть побледнело, когда он пришел к больничной конюшне, ударил в дверь, обитую драной мешковиной, крикнул на кашель и кряхтение за дверью: — Зотыч! Отчиняй! Конюх вывалился из крутого, пахнущего сыромятной сбруей тепла сторожки, долго кашлял и стонал. — Покуда не закурю, буду вот эдак маяться, — пожа­ ловался он. — У тебя нет? — Нет, Зотыч. Сам стреляю, — засмеялся Никонов. Его волновал и радовал едкий запах махорки, сбруи и лошади, исходивший от конюха, хотелось самому управ­ ляться со всеми этими хомутами, подпругами, дугами, чересседельниками, которыми так суетливо и неловко, как ему всегда казалось, тыкал, растопырив локти, Зотыч, и в то же время было боязно принять на целый день в свое полное распоряжение лошадь и все ее санно-гужевое хо­ зяйство. Между тем Зотыч закладывал в поскрипывающие сани мохнатую понурую лошаденку — вовсе не того лито­ го начищенного, как сапог, до сизоватого блеска жеребца, в легких саночках с которым ездила по городу к больным до войны мать Никонова. — Где-то теперь Резвый... — сказал Никонов, зная, что воспоминания о жеребце всегда томительно-приятны Зотычу. И, как всегда, Зотыч, соединяя гордость своим любим­ цем с возможностью самого мрачного исхода его судьбы в это полное превратностью время, ответил: — Либо под командармом, либо на колбасу пущен. 272