b000002139

Иван Власыч, слизывая с усов слезы, сказал: — Ведь она, наверно, в меня, старика, подлая, метила, да промахнулась... А озорник шофер, успевший сменить свой засаленный берет на выходную кепочку, мрачно произнес: — Все мы на земле, как в гостях. Было ему на вид лет девятнадцать. Жена, Маша и Аксютка не говорили — они плакали. Вечером, вернувшись с рыбалки, узнал о смерти отца Василий. Ударом ладони распахнув дверь, он выбе­ жал из дома и зашагал в поле, подвывая сквозь сцеплен­ ные губы. Темно и тихо было в поле. Ни свет звезд, ни сияние Млечного Пути, как это бывает в августе, не достигали земли; и только в стороне, где пролегала шоссейная доро­ га, в черном воздухе шатались столбы света от автомо­ бильных фар. Под ногами у Василия сухо шуршала ржаная стерня, потом он оступился в глубокую межу, упал, поднялся и снова зашагал, но теперь уже по неровному, комкастому картофельнику, путаясь ногами в ботве. Очнулся он около леса. Мелкий ельник дохнул на него горячей, устоявшейся за день духотой; жесткая трава, росшая на закрайке, со свистом стегнула по сапогам. Над головой бесшумной тенью — ни вскрика, ни посвиста крыльев — метнулась маленькая совка. «Зачем я тут? — подумал Василий. — Вот пенек торчит... Вот паутина на лицо налипла... Если воткнуть с приговором в гладкий пенек нож и перекувыркнуться через него — станешь волком, а когда набегаешься, надо перекувыркнуться с обратной стороны. Унесет кто-нибудь нож — так и останешься волком...» Он сел в траву, припал к теплому пню и заплакал.. И еще. Утром патологоанатом, сделав свое дело, вышел в коридор покурить. Это был высокий, сухой, всегда басо- вито покашливающий старик, насупленный и молчаливый. В смерти, с которой его профессия сняла мистические по- кровы, для него не было тайн, и о кузнеце он знал все и теперь, затягиваясь и глядя в окно, думал: «Война, война... Все еще собирает она среди нас свой гнусный оброк...» 269