b000002139

ские. Они выросли не на земле, а на асфальте. Спросите их — что для них родина. Они не сумеют вам ответить. Иногда за словом стоит только образ: например, «кир­ пич» — и представляешь себе оранжевый кусок глины. Но есть слова, за которыми таится чувство: «мать», «же­ на», «ребенок». Лицо их видишь уже после того, как чув­ ство тронуло вас. Таково же слово «родина». Если за ним не следует движение души, то есть чувство, то и родины нет, а только местность. Вот и у них только местность. И ваша литература и моя наука имеют для них значение лишь постольку, поскольку могут обеспечить их жизнен­ ный комфорт. Ведь эти две бабы твердо убеждены, что всю жизнь я вдыхал в лабораториях яды только для того, чтобы они шикарно одевались, катались на машинах и уезжали отдыхать от Рижского взморья в Крым. Они убеж­ дены, что и вы будете изнурять бессонными ночами ваш мозг исключительно для того же самого... Володенька, ми­ лый, не женитесь на ней! — Что ж поделаешь, если я люблю ее, — беспомощно пробормотал Владимир Андреевич. Мы долго говорили еще и про народ и про родину, и я все колесил вокруг да около, не решаясь сказать Влади­ миру Андреевичу, что моя дочь вовсе и не любит его, как ему, может быть, кажется, что любит она того, в красных носках, что до сих пор звонит ему по телефону, встречается с ним в Москве и потом шепчется об этом со своей матерью. Наверно, надо было так и сказать Владимиру Андреевичу, но сознание того, что передавать случайно подслушанный разговор подло, удерживало меня, и я не сказал. И вот теперь, сидя в шезлонге, я смотрю, как Инга и Владимир Андреевич играют в теннис. Оба молодые, строй­ ные, ловкие, они бегают по площадке, и, глядя на них, я думаю, какая была бы это замечательная пара, если бы... Ах , если бы! — Володенька,— говорю я, когда, разгоряченный и улы­ бающийся, он подходит ко мне, — я скоро умру. Если у вас будут дети, не отдавайте их под начало этих баб. — Он вер­ тит в руках ракетку, и улыбка его становится смущенной, беспомощной, а у меня появляются на глазах слезы.