b000002139

«Дядечку нашего тоже взяли в армию, — писала в письме Александра. — Перед отъездом он роздал всех своих собак знакомым охотникам и при этом плакал, ме­ ня же только потрепал рассеянно по щеке, сказав': — Неужели нельзя было ввести для животных паек, хотя бы на кости с бойни! Папа тоже давно на фронте. Теперь в нашем доме лишь я да Чук. Когда я прихожу с комбината, он стаскивает с меня валенки, потому что сама я тут же валюсь от уста­ лости на диван. Потом мы топим печь, смотрим на огонь и вспоминаем мирную жизнь, которую так легкомысленно не ценили...» Дом, печь, собака у огня... С каким острым чувством близости ко всему этому читал Соломин письма Алексан­ дры, вспоминал и крепкий запах зверья, устоявшийся в до­ ме, и биение огня в печи, и возле нее Александру в ее лю­ бимой позе — с поджатыми к подбородку коленями... После войны Чук не сразу узнал его. А он не сразу узнал рыжую долговязую девчонку, которая, оттолкнув бабку, Александру, Чука, первой бросилась к нему на пер­ роне. — Будешь жениться на своей собачнице? — с ехидст­ вом спрашивала она потом, встречая Соломина на улице. И хотя уже никогда больше не было ни охотника-дя- ди, ни собак и уже умер Чук, а она упрямо звала Алек­ сандру собачницей, стараясь принизить ее в глазах Соло­ мина. Чук умер от старости. Из просторных комнат, по ко­ торым, стуча когтями, он бегал своей расхлябанной, ку- тячьей трусцой, его переселили в сарай, потому что в до­ ме появилась маленькая дочь хозяев. Он целыми днями лежал, свесив голову через порог, и смотрел во двор. Шерсть на шее у него вылезла, глаза отцвели. Однажды Соломин понес ему миску с теплым молоком, но пес уже еле поднялся, через силу вильнул по врожденной своей доброте и преданности хвостом, зашатался и упал на бок, судорожно вытягивая лапы. Была ранняя, сухая, солнечная осень, и, пока Соломин ходил в сарай за Чуком, в яму, которую он ему пригото­ вил, нападали желтые листья вяза. Вместе с Александ­ рой они молча засыпали яму холодным, искристо вспы­ 186