b000002139

березовой удочкой — ну какой тут спорт! Спортсмен ри­ суется мне непременно в шортах, кедах и с пластикатовым козырьком на лбу. И удочка у него — чудо химической промышленности — гнется в кольцо. Ловит он форель по лицензиям. Начало охоты застало меня в Бельковской пойме, под Ковровом. Надо ли говорить, сколь трепетно ждали этот день охотники всего клязьминского побережья. Но как и следовало ожидать, он горько разочаровал их. Пойма точно вымерла; лишь изредка пролетит какой-нибудь шальной дрозд, в которого тут же посыплются килограммы дроби истомившихся по выстрелу охотников. А помню я эту Бельковскую пойму полную утья, бека­ сов, дупелей. И видно, что это уж горькое знамение нашего века — оскудение пойм и загрязнение рек. Так и стонет в ушах грустная чеховская «Свирель» : «Летошный год мало дичи было, в этом году еще мень­ ше, а лет через пять, почитай, ее вовсе не будет. Я так примечаю, что скоро не то что дичи, а никакой птицы не останется... И рыба... Мне не веришь, спроси стариков; каждый тебе скажет, что рыба теперь совсем не та, что была. И в морях, и в озерах, и в реках рыбы из года в год все меньше и меньше...» Поет, поет свирель, а охотники, чтобы как-то разрядить ружья и душевное напряжение, накопившееся за дни ожи­ даний и приготовлений, палят по картузам, консервным банкам и бутылкам. Один хвастается: — Ударил по картузу в подкидку, три минуты потом сверху черные хлопья падали. Возле лужи, заросшей осокой и ольшаником, сидят трое, приканчивают четвертую поллитровку. Рассказывают: — Утром выплыл из елха чирок, а ружья у нас в ру­ ках ходят. Стреляли все трое, не попали. Теперь ждем вечерней зорьки. Может быть, выплывет. Да только, ка­ жись, опять не попадем. У стога новая встреча, новый рассказ: — Ночевали мы на гривке. Выпили. Мой товарищ по­ шел до ветру, ввалился по пояс в воду, стоит с закрытыми глазами, спит. Я его растолкал, он озирается, спрашивает: «Где мы ночуем-то?» — «Да вон, — говорю, — дым от 167