b000002139

найдет немало строк, посвященных красотам сурового ландшафта нашего владимирского карста, с его бездон­ ными, в глубине темными воронками, с глухими тропами, пробитыми в их темных зарослях... Пусть же на страницах Трудов нашего Общества, где появились впервые и, увы, в последний раз твои строки, посвященные родному уголку, вечной будет память о те­ бе, твоей любви к природе родины, о твоей светлой лич­ ности, наш дорогой товарищ и друг. Об умерших плохо не говорят. Но я с доверием читал эти строки, потому что рисунок акварелью как бы удосто­ верял их искренность и правдивость. — Ирина Васильевна, милая! — воскликнул я. — Нет ли у вас еще каких-нибудь записок вашего брата? — Да как же, должны быть. Помнится, папа собирал его письма с фронта, нумеровал и складывал у себя. — Где же они теперь? — Должно быть, на чердаке. Там много всякой бумаги. О эти чердаки старых домов, хранилища отслуживших вещей — немые и красноречивые свидетели канувшей в прошлое жизни! В пыли, паутине и мраке лежит там хлам поры молодости наших бабушек и дедушек: истлев­ ший зонтик с шелковым витым шнурком на ручке, облу­ пившиеся ризы икон, сплющенная соломенная шляпа, ржавые обручи кадок, потравленные мышами книги... С невольной грустью подумаешь о той прошедшей жизни, полной своих радостей и печалей. Я в тот же день поднялся на чердак ладыгинского до­ ма, но там, под крышей, стоял такой крутой, железный холод, так холодна была крышка сундука с бумагами, хо­ лодны сами связки бумаг и холодна пыль, поднявшаяся с них, что у меня моментально скрючились пальцы и ле­ дяной обруч сдавил сердце. Пришлось отложить чердачные раскопки до теплых дней. Летом я ходил пешком по Владимирскому краю. Ходил как будто без цели — с посошком и котомкой, — но, конеч- 99