b000002137

—Что одет-то больно тепло, не по маю? — спросила, едва я вошел. —Утром заморозок выпал. — Раныне этого не бывало. —Темно у тебя. Хочешь, яиодокнами сирень прорежу, светлей будет, — предложил ей. — Не надо. В могиле, чай, тоже темно. Привыкаю. Мне бы вот только до новой зимы управиться... Зимой болею вся, страдаю. Я все-таки раздобыл старенький, ржавый секатор, отмочил его в керосине и проредил кусты сирени под ок- нами попадьи. Но когда зашел к ней на другой день, она ничего не сказала —не заметила или отнеслась к этому безразлич- но. Зато нежданно-негаданно я вызвал этим поступком кликушеский гнев старухи Елисеевой. Надувая жилистое горло и сизовея, она кричала на меня, когда я вышел к колодцу: —У, бесстыжие глаза твои! Наследства захотел! Пошто к попадье ластишься? Пошто увиваешься? За ней наша Зинка два года ходит, а тебя мы раныне не видали, не знавали. Ты б горшки из-под нее повыливал, а после бы уж ластился, бесстыжая твоя харя... —Мама, перестаньте... Мама, стыдно... — унимала расходившуюся старуху дочь Зинаида. Эта девушка лет двадцати шести, маленькая, бело- брысая и жилистая, несла на себе всю тяжелую работу но хозяйству и, несмотря на свою зрелую молодость, уже теряла женственные формы — руки были велики, илечи ирямы, ягодицы и ноги мускулисты, как у спринтера. Каждый вечер она надевала иарядное платье и дожида- лась на берегу катера. Белый, стройный, сверкая стекла- ми салонов, он набежит сверху, из города, никто не сой- дет на глухой прпстани, команда скользко пошутит с Зинаидой — и через пять минут все это, как видение, рас- тает в речных туманах. Меня стало тяготить одиночество в этой деревушке. Почему-то настойчиво рисовалась она мне зимней ночью, когда к стогам на ее задах приходят зайцы, гукают на морозе стволы деревьев, а человек в избе спит глухо, первобытно, долго. Я все чаще стал уходить в соседнее село к знакомому кузнецу Пояркову, у которого живал раныне три года подряд. 30