b000002131

лютиковых лугах, ныряет под мосточки, тоненько звенит в прозеленевших сваях старых плотин и мельниц... Я давно замечал, что река, вблизи которой вырос чело­ век, откладывает своеобразный отпечаток на его характер. Даже глаза щурят по-разному волжане и дончаки, днепров- цы и уральцы, клязьминцы и деснинцы. И если говорить о Клязьме, то я сказал бы, что она вплетает в характер чело­ века какую-то лирико-меланхолическую жилку, начинаю­ щую нежно вибрировать от соприкосновения с природой даже в каком-нибудь отчаянном ковровском ушкуйнике, кому, как известно, сам черт не брат. Что тому виною? Мед­ ленные рассветы в розовом тумане, ветреные полдни с грудами золотисто-синих облаков на горизонте, крик пере­ пела во ржи бледным вечером июля или переливчатые звезды в черном провале августовского неба? .. Все эти черты есть, пожалуй, и у других рек, но есть, есть у каждой из них своя, одной ей свойственная сила, ко­ торую поди-ка разгадай и назови. О Клязьме, пересекающей Владимирскую область с з а ­ пада на восток, я мог бы рассказывать бесконечно, потому что она пересекла и всю мою жизнь, но только в обратном направлении — от мальчишеских рыбалок на неприхотли­ вую уклейку до заповедных мыслей на ее берегу в седой теперь уже голове. Но впереди и без того о ней еще много, много скажется попутно. Медуница Весна в самой зрелой своей поре: цветет медуница. В плену у водяного царя тоскует по ней новгородский гость Садко: Теперь, чай, и птица и всякая зверь У нас на земле веселится; Сквозь лист прошлогодний пробившись, теперь Синеет в лесу медуница. И такое это время, что не только пленного гостя — ны­ нешнего свободного человека точит червь. Ходит он взъеро­ шенный, говорит невпопад и все норовит или дров на све­ жем воздухе поколоть, или с женой поругаться. Счастливей тот, у кого в душе живет охотник. Т о т хватает ружье, и поминай как звали. Возвращается он успокоенный: бродяга 74