b000002131

запрыгало в горле, крепче прижал трубку к уху, пригото­ вился. «Я слушаю»,— холодно. «Лю да,— забормотал он,— проклятая моя жизнь непри­ каянная. .. Но ты не подумай, что я это просто от одиноче­ ства. Я люблю т е б я ... Я первый раз люблю. Ты , если хо­ чешь, не отвечай мне сейчас, я могу ждать, сколько угодно, но если — нет, скажи сразу. Я больше не позвоню, не по­ стараюсь увидеть.. .У меня руки до сих пор пахнут твоим платком, я их уже два дня не мою. Милая, Людочка, я не могу без т е б я ...» Была долгая пауза. З а стеклянной дверью будки, мелко сотрясая ее, бежали машины, валил снег, сновали нахохлив­ шиеся прохожие. «Л яля, ты прелесть!» — прочитал Никита Ильич слова, глубоко выцарапанные на стенке сбоку от те­ лефонного аппарата. «Н у что ж, милый, я т ож е ... — раздалось наконец в трубке. — Только руки-то все-таки надо м ы т ь ... Приезжай сейчас ко мне». Никита Ильич забыл, что можно сесть на автобус, бе­ жал через город в распахнутой шинели, глотал летящий на­ встречу снег, пел про себя что-то дикое, несуразное, что-то вроде: «Только руки надо мыть, надо мыть, надо мы т ь ...» Тень далекой зимы В «мастерской» была устроена генеральная уборка. От прежнего остались только мольберт в углу с неоконченным полотном, коробка из-под печенья с тюбиками красок и ки­ стями да промасленный этюдник. Появилось большое зер ­ к ало— «приданое» Людмилы, как они, шутя, называли все, что она привезла в бывшую «мастерскую». Раньше Никита Ильич видел себя лишь в маленьком карманном зеркальце, когда брился по утрам, и теперь, узрев свое отражение в полный рост, ужаснулся. Худой, запущенный, обтрепанный, с лихорадочно-голодным блеском глаз, он мог, по его мне­ нию, внушить лишь сострадание и жалость — чувства, ко­ торые ни за что не согласился бы принять от Людмилы. Втайне он прикинул свои материальные возможности. Продать на барахолке было больше нечего, зато обнаружи­ лось, что он ни разу не получал деньги за свои шесть орде­ нов, и этих денег накопилось довольно много. К тому же по­ 30