b000002131

в саду одуряюще, до духоты, пахло яблоками, поздними цве­ тами, сеном, и была слышна издалека не то песня, не то иг­ ра на каком-то инструменте... А может быть, просто сли­ лись в один звук зудение кузнечиков, крик перепела, говор людей, и он, этот звук, был похож на далекую песню без слов. Приехать летом в деревню и жить в какой-нибудь полу- развалившейся замшелой баньке было давнишней мечтой Егора. Сколько р а з представлялось ему, как идет он поле­ вой дорогой с ружьем за плечами, и ветер — мягкий, паху­ чий — овевает его непокрытую голову, а где-нибудь далеко­ далеко из синей тучки, блестя на солнце, брызжет косой дождь; на душе легко, и ни тебе забот, ни раздумий! .. Уже давно была облюбована и банька, но поехать все как-то не удавалось, и только теперь он наконец выбрался вместе с женой. — Чудные люди, ей-богу. Жили бы у меня в горнице, — и светло, и чисто, а то выдумали — в бане! —сказала хозяй­ ка, бабка Ариша, и повела их в сад через крытый занаво­ женный двор. Банька, в которой было сумрачно, пахло мылом, вени­ ками и застарелой сыростью, привела Егора в восторг. — Отлично, — говорил он, потирая руки. — Не правда ли, Галя, отлично? Немного помыть, проветрить и прямо — апартаменты. Галина Дмитриевна принюхалась к спертому воздуху, тянувшему из баньки, и поморщилась. Она была по-преж­ нему очень красивая, маленькая, кругленькая и с такой гра­ циозной ленцой в движениях, что походила на сытую и зящ­ ную кошечку, и всем невольно хотелось приласкать ее, погладить, сказать ей нежное слово. И бабка Ариша тоже ласково сказала ей: Ты, милая, не сумлевайся, у нас не обидят. Идем-ка в горницу, отдохни, а я приберу здесь. Идем. И погладила Галину Дмитриевну по плечу. Егор шагнул было за ними, но вдруг остановился, мах­ нул рукой и сел на траву. И по тому, как грузно он садился, как медленно прикрыл глаза потемневшими веками, было видно, что он очень устал. Он был уже доцентом, часто ра­ ботал дома по ночам, а утром шел в институт, там опять много работал, обедал не вовремя — а часов в одиннадцать вечера — и теперь был рад, что наконец для него наступили безмятежные дни отдыха и упорядоченной жизни. И он 229