b000002130

берега все дальше и дальше, пока не скрылся за косяком окна. «Остаюсь», — подумал Прокофий, но тотчас, словно испуганный своим решением, круто повернулся и шагнул от окна. Он много слышал и читал о долге перед страной, пе­ ред народом, но впервые этот долг явился ему, как чув­ ство, неодолимо влекущее его туда, к своему делу и к своему народу. Теперь оно вплеталось мощной жилой в цепкий клубок корней, навеки связавших его с отчим краем. Прокофий заглянул в спокойное лицо спящей Вален­ тины, и его вдруг точно ожгло внезапное предчувствие крушения. Сколько истрачено жалостливых, вразумляю­ щих, грозных и прочих слов, но она так же не понимает его, холодная, далекая и чужая! Он тронул ее за плечо и громко позвал: — Валя! Она потянулась, сладко пожевывая во сне губами. — Что ты? — Валя, — так же громко сказал он, — собирайся. Она села на кровати, натягивая к подбородку одеяло. — Куда? — Ты знаешь. Собирайся... или я уеду один. — З а в тр а поговорим, — сказала Валентина, стараясь рассмотреть в темноте выражение его лица. Но Прокофий повторил настойчиво и властно: — Собирайся. Он возвышался над ней, едва различимый в темноте, большой, широкий и неровно дышал от волнения. И она поняла, что больше не может противостоять силе стояв­ шей за ним правоты, которую давно уже ощутила, но не хотела признать. Ж е л а я однако, показать ему, что сдалась не сразу, Валентина сделала обиженное лицо, помолчала, как бы раздумывая, и, наконец, сказала: — Хорошо. Мы поедем. Но только я прошу... И попросила о каком-то сущем пустяке, про который оба тотчас забыли. Потом они долго еще продолжали говорить о чем-то тихо, почти шепотом, потому что в доме все уже спали.