b000002130

рого залегли глубокие тени, но я все же успел рассмот­ реть его. Это было корявое от старости лицо, вырублен­ ное грубо и небрежно, как заготовка, с выражением настороженности и какого-то напряженного выжи ­ дания. — Вот ты пришел,— продолжал Матвей, — вижу че­ ловек интересуется, мне как-то сразу полегчало. Душа отогрелась. Теперь и веселую сыграю. Он поднял с колен рожок. Я со страхом ждал, что в веселой песне у него прорвется тот же мотив тоскливой жалобы, но — нет! Он играл долго, упоенно, словно рас ­ сказывая близкую сердцу, удалую разбойную быль, и не было в ней ни слова печали и уныния... — Всяко, всяко, играли,— сказал Матвей, кончив песню. •— Нами свету-то повидано — ох, много... Тех уже и нет давно, я один остался... Слова его перешли в невнятное бормотанье; он опу­ стил голову и, казалось, опять погрузился в свою пе­ чаль, забыв обо мне, но через минуту очнулся: — На рожки у нас шло дерево разное — и береза и липа, а покойный Кондратьев, Николай Василич, умел работать их из можжевела... Дерево это прочное, ту ­ г о е— звук в нем не вязнет, исходит чистым, неизмя­ тым.. Сам-то Николай Василич ох, как ловко играл. Другой покраснеет, надуется, а этот свободно, легко вы­ водит, точно своим голосом поет. Д а и голос у него ред­ костный... Теперь везде — гармонь, а раньше-то на свадьбах, и на гулянках, и на похоронах — все мы... Да. Умелыми-то рожечниками одна деревня перед дру­ гой хвасталась. Не всякий тебе сыграет. Тут, кроме умения, полагается силу в груди иметь, а на губе нужно мужур набить, мозоль эдакую, а то губа к рожку при­ кип а е т— с кровью рвешь... Про старину-то вы разве знаете!.. Под носом у вас взошло, а в голове-то и не посеяно... Вот я расскажу тебе, расскажу... Я долго еще слышал это невнятное бормотанье, но постепенно речь его прояснилась, и он заговорил слова­ ми вескими, запоминающимися, точно брал каждое из них в щепоть и споро вкладывал его слушателю в ухо. Чувствуя себя бессильным передать живой колорит этой речи, через которую впервые столь осязательно 158