b000002130

выпевал рожок, и это действительно было очень похоже на жалобу обездоленного человека. Мы уже подходили к деревне, когда песня тихо з а ­ мерла, но через минуту вдруг снова потекла нам на­ встречу. — Пойдем ближе, послушаем, — сказал я Федору. — Ну его! Не слыхал бы, — энергично отмахнулся Федор. Некоторое время он шагал молча, хмуря пучковатые брови, потом убежденно, строго и серьезно добавил: — Ты иди, если хочешь, а мне — нельзя. У меня того... пережиток, запой то есть, — понял? И от Матве­ евых погудок я враз напьюсь. Так что не неволь, иди сам. Задами, меж амбаров и сараев, я пошел на звук рожка. Было уже совсем темно, и я едва разглядел за садовым плетнем, обросшим полынью, татарником и чертополохом, Матвея, сидевшего на лавочке спиной к врытому в землю столбу. Рожок надрывался, плакал, повторяя все ту же ж а ­ лобу, все тот же вопрос или упрек кому-то: Доля, моя доля, где ж ты? Быть может, эта тоскливая песня была в слишком резком контрасте с умиротворением и тихой грустью, навеянными осенней охотой, но только мне показалось, что ее поет убогий духом, озлобленный человек, не сумевший превозмочь свое, пусть огромное, горе, по­ нять доступную всем радость бытия, и теперь в эгоисти­ ческом порыве мстящий людям, не зная сам, за что. Я отступил от плетня, чтобы уйти, но слепой, вдруг оборвав игру, спросил спокойно и внятно: — Кто тут? — Охотник из города, — ответил я. — Ночлега ищешь, что ли? — Нет, я у Тряпкина ночую. — У которого Тряпкина, у Федора? — Да. — А тут пошто ходишь? Я не ответил, он тоже молчал. Было слышно, как, шурша и постукивая о сучья, падали с яблонь сухие листья. Матвей, одетый в белое, виделся мне бесформенно­ 156