b000002129

— Ай! — Женюсь я. Понимаешь, какое дело... — И то пора, Матвей Ильич. Кого сватаешь-то? Не потай. — Людмилу Петровну, агронома. Знаешь? — Как не знать! На что ж тебе хромая баба-то? — про­ стодушно и зумился сторож. — А что мне — призы на ней брать, что ли,— усмех­ нулся Сорокин. Он закрыл глаза и вспомнил, как лет десять назад впер­ вые увидел Людмилу Петровну на станции. Ничто не мо­ жет нагнать на человека тоску с большим успехом, чем вид наших маленьких вокзалов, выкрашенных в какой-то гли­ няный цвет, с их оцинкованными баками для питья, ста­ рыми плакатами ко Дню железнодорожника, с окошечком кассы, заделанным решеткой тюремной надежности . И лицо Людмилы Петровны — большеглазое, бледное ли­ цо — выражало именно эту тоску, си ротскую заброшен­ ность, когда она сидела посреди грязного зальчика на своем чемодане. Потом, в машине, куда набились предсе­ датель, фельдшер, его жена, корреспондент из районной газеты, Сорокин все глядел на нее и думал: «Ну в чем будет здесь твое счастье? Хиленькая ты, некрасивая, одинокая...» А его жена, со свойственной этой бабище нетактично­ стью, спросила: — Ногу-то тебе где покалечило? И Людмила Петровна, заставив фельдшера еще боль- ше пожалеть ее, тихо ответила: — При бомбежке, в детстве. Но к концу пути она освоилась, стала смело зыркать на всех своими глазищами и все расспрашивала председателя о колхозе, -о парниках, о библиотеке и даже спросила, есть ли в клубе рояль. «На черта ей рояль?»— думал фельдшер, с любопыт- ством вглядываясь в ее прозрачное, маленькое, как у ел­ ки, лицо. Потом он узнал, что она отлично играет на этом инст­ рументе. Рояля в клубе не было, но он был в школе, и Людмила Петровна часто играла там по вечерам, когда кончались занятия. Ее слушали и дети, и учителя, и убор- щицы. Приходил слушать и фельдшер. А потом долго не мог уснуть, слонялся в лунную ночь туда-сюда под окнами своей и збы и скрипел па морозе валенками.