b000002129

ной угарной комнате Дома колхозника, и я тороп­ ливо заканчивал дела, чтобы уехать к родным и близким людям. Однажды я спустился в закусочную обедать, и у само­ го входа меня вдруг поразило что-то необыкновенно знако­ мое. Я еще раз оглядел ядовито-яркую вывеску «Холодные и горячие закуски, вина, водка», обледенелое крыльцо, запорошенных снегом лошадей у коновязи и вдруг узн ал рослую мохнатую кобылку Кандыбина. Самого лесника я нашел в закусочной. Не снимая по­ лушубка, чуть хмельной и веселый, он доедал макароны, обильно политые, маслом. — Бери макароны,— посоветовал он мне.— Важнец­ кая еда. Я стал расспрашивать об Ульяне, о детях и когда спро­ сил про Аню, он вдруг смутился и потускнел. — А она тут, в городе,— сказал он нехотя. — Где же? — В школе учится, на ткачиху. — А конюх? — поинтересовался я. — Конюх того...— Кандыбин смутился еще больше и, потупясь, стал сковыривать вилкой застывшие на клеенке капли масла.— Не вышло с конюхом. — Почему же? — Да как тебе сказать? У нас и пропой был. А потом как-то поехали мы с Аней в город, заосенело уже, грачи стаями по стерне прыгают, паутинка летит. А она, Аня, значит, сидит в телеге и, вижу, плачет. Да пропади ты, думаю, пропадом. Черт с ним и с конюхом! Отвез ее в го­ род, иди, говорю, на фабрику, определяйся, как можешь... Уж баба-то меня потом точила! Ну, чисто ржа! — Он по­ молчал и, опять пуская в ход вилку, прибавил: — Ты толь­ ко не подумай, что он нами побрезговал. Мы сами не схотели. И я понял причину его смущения. Ни деревенская род­ ия, пи соседние лесники, должно быть, не верили, что он сам отказался от такого выгодного жениха. «Лось — он лось»,— вспомнились мне почему-то слова Кандыбина. И, кажется, только тогда я окончательно поверил ему в том, что одно дело для пего — дрова, швырок, а другое — живой лось. После обеда он поехал к Ане в общежитие. Присев па край саней, я проводил его до фабричных корпусов. К не-