b000002129

нему солдат за отпускными документами, ои не куражится над ним, не волокитит, все оформит, как надо, и езжай се­ бе солдат, гости дома у отца-матери... — Про Алексея Ефимыча худого слова не скажешь, — приговаривает кока. И тотчас в передней оживает одобрительный шумок: вздыхают, ворочаются, кивают головами: — Не скажешь... Передняя кажется мне очень темной, хотя под потол­ ком горит сильная лампочка. Отчего это? Быть может, от­ того, что весь день слепило меня оранжево-голубое сияние снегов, а может быть, так уж от века устроена деревенская крестьянская изба, что сколько ни внеси туда света, все равно будет лежать за печкой, в углах, стелиться по полу эта мутная темь. Вот и холодильник как-то пелепо громоз­ дится белой глыбой в углу под иконой божьей матери. Он выключен на .зиму; стряпая к завтрашним поминкам, до­ чери и снохи то и дело кидаются в сени за мясом, за ры­ бой, за медом, и передняя выстужена, как сарай. Мпе становится пеловко так долго занимать место на теплой печке, но коченеть внизу, засунув руки в рукава, тоже не хочется. Лучше уж поразмяться на воле. Я спу­ скаюсь по лесенке, выбираю из груды старья за печкой большие подшитые валенки, надеваю латанный на спине полушубок, шапку и выхожу на крыльцо. Ветра нет уже. Но какой мертвой, навечно оцепеневшей от холода кажется почь в этом безветрии! Ни вспышки огня, ни звука, ни движения в снежных полях. Я по привычке отыскиваю на нем знакомые созвездия, а сам неотвязно думаю о том, кто лежит сейчас за этой сте^ ной в темной горнице, и вечность светил в сравнении с ним кажется мне какой-то раняще обнаженной. «Нощь смертныя мя постиже неготова, мрачна же и безлунна...» Иду подальше от темных окошек горницы, нарочно с нажимом ставлю ногу в неуклюжем валенке, чтобы хоть скрипом снега разогнать эту холодную тишину, а повернув в прогон, вдруг слышу из полей натужное урчание тракто­ ра. Огней его не видно за изволоком, но я знаю, что он про­ бивается сюда, к деревне, разгребая па завтра дорогу от кладбища. Это единственный звук, который дает ощуще­ ние жизни в замороженной, осыпающейся острыми крис­ таллами ночи, и я иду к нему, глубоко и крепко увязая в смерзшихся сугробах. Наконец вижу, как свет фар двумя