b000002129

товые сосны, высоко поднявшие па своих глинисто-красно­ ватых голых стволах зеленые кроны, тесной дружиной окружали с трех сторон пригорок». Никитин, тоже непосредственно над могилой: «И какой же равнодушной, величавой холодностью объят этот морозный день! Как невозмутима ясность его солнца, неба, снегов, хвойных далей». Последняя фраза бунинского рассказа: «Отдален­ ный, чуть слышный гул сосен сдержанно и немолчно говорил и говорил о какой-то вечной, величавой жизни...» Последняя фраза никитинского рассказа: «И уже без леденящего отчаяния, спокойно и грустно думается о том, что где-то за изволоком березки-свечечки стоят над суглинистым бугром, что вечные звезды с одинако­ вым равнодушием смотрят и на него и па наш угретый живым теплом возок, пробирающийся по снежному полю». Иными словами — Никитин считает, что никакое со­ чувствие к утрате человека не может быть достаточным; сострадание не может быть равным горю, если это горе — человеческая смерть. Художественная задача Бунина была совершенно иной, говорить о ней здесь нет необходимости — важно только увидеть в сопоставлении этих двух рассказов прямое наследование существенных традиций русской литературы. * * * Рассказ «Мой знакомый Леший» уже пятнадцать лет привлекает внимание читателя. Критики отмечают его высокую нравственно-этическую содержательность, тор­ жество «чистого чувства над расчетом» и объясняют его достоверность иногда несколько поверхностно. Но невозможно почувствовать истинное значение рас­ сказа, не проникнув в его художественную систему. «На берегу этого озера живет лесник Кандыбин, по прозвищу Леший. Откуда пошло такое прозвище, Кандыбип и сам не знает. Во всяком случае, на лешего, который, как извест­ но, остроголов, мохнат и нем, он не похож». Чтобы удвоить силу собственного свидетельства, автор пользуется присутствием самого Кандыбина, который, правда, «и сам не знает», откуда пошло такое прозвище, но это «присутствие» как бы' подтверждает «свидетельст­ во»: да, приезжал к нам такой человек, видел, как мы туг