b000002129

ие осталось от моей Машеньки — мягкого, ласкового, иг­ ривого котенка. Как-то проглядел я, когда надела она эти короткие черные брючки, этот узкий красный свитер, ког­ да вдруг появилась в доме пестрая банда Аликов, Эдиков, Эриков с джазовыми пластинками, и моя Машенька стала говорить со мной примерно так: — Старик! Тебе не нужно полнеть. Толстая рожа — харя обывателя. Смуглота, тени под глазами, блестящий взгляд — вот что современно, дорогой мой. А однажды, войдя неожиданно в комнату, я слышал, как она сказала молодому человеку в красных носках: — Оба мы свободные, вольные, ни к чему не привязан- ные. Давай возьмем пашу машину и будем носиться по до­ рогам. А потом Алики и Эдики исчезли — кончили школу, и одни, по слухам, поступили в институты, другие стали ра­ ботать, третьи служили в армии. А в доме у нас стали по­ являться какие-то подержанные личности, которые много ели , много курили и еще больше болтали. Помню, одн ажды в комнату вкатился маленький лысеющий крепыш, огля­ делся, засмеялся и сказал Инге: — В салончик играете, мадонна? И это действительно было время, когда она тащила в дом без разбора всех, кто мог пошло поболтать или амико- шонски посплетничать об искусстве. — Видели вы,— распинался со страстным придыхани­ ем немолодой человек в голубом костюме,— видели вы, как в неверном свете утра пепельницу переполняют окур­ ки сигарет, кроваво перепачканные губной помадой? — Ах, как много у нас литературы от литературы, особенно в стихах,— ломалась очень миленькая девица с накрашенным ротиком. А в углу кто-то волосатый, в перхоти, орал так, что то­ ненько звенела хрустальная ваза на серванте: — Фе! Ну что вы щекочете меня бородой Льва Толсто­ го! Лев Толстой часто дразнил окружающих своими выска­ зываниями, как Афанасий Иванович Пульхерию Иванов­ ну: «Возьму руж ье, саблю, казацкую пику и пойду воевать с турками...» — Прозу-то нынче, братцы, стали из фанеры выпили­ вать: и плоско, и сухо, и дешево,— прожевывая сардинку, изрекал некто с круглым животиком, отличавшийся уме­ нием сказать что-нибудь такое, что превращало весь пре­ дыдущий спор в галиматью.