b000002129

ке... Вот и бродили мы с ним по пойме-то. Дождь пойдет — нам ничего, под стогом спрячемся. Устанем — на траве полежим. И чтоб шалость какая-нибудь с его стороны — боже упаси! Вот, словно вчера, помню — осень была. Чистая такая, воздух будто звенит, приморож енный. Идем мы береж ком, а через речку стая уток летит. Выстрелил он и убил одну. Ее течением подхватило, попесло. А мы все идем за ней да идем. Потом глядим, кто-то на лодке едет. Он и говорит: «Милый человек,— говорит,— я уточку убил, достань, пожалуйста...» А тот смеется: «Уточку убил?» И Игнат смеется. «Вот,— говорит,— убил уточку, а достать не могу...» Я села поодаль п любуюсь им, ото­ рваться не могу. Уж больно хорошо стоял он на берегу... Вскоре я и ушла к нему из родительского дома... Василиса Марковиа начала плакать, но, видно, вспом- пила, что у порога стоит Яков, и повернулаеь к нему. — Ты проститься пришел, Яков Захарович? Повреме­ ни малость. Не убрали еще его мы как следует. Повреме­ ни, голубчик. Яков вышел и, не зная, что делать, отправился домой, достал со шкафа трубу и стер с нее пыль. Это заняло всего несколько минут. «Как ладно Василиса рассказывала... Уточку убил...» — подумал он. А потом, до самых похорон, пе находя себе места, все слонялся из дома в город, из города к соседям, от соседей опять домой. Прощаться с Игнатом приходило много народу — все незнакомые Якову заводские люди, и узн ал он только ди­ ректора — Андрея Поликарповича Смаковникова, которо­ му шил костюм. Перед выносом стоял почетный караул, играла музыка. Яков тоже дул в свою трубу, и когда под­ нимал от нот глаза, то видел плачущую Василису и вспо­ минал: «Уточку убил...» Ничего похожего в его жизни не было. Об этом он ду­ мал и вчера и позавчера, но так и не нашел ни одного светлого случая, которым эта жизнь была бы озарена. Ж е­ нился он из-за того, что у невесты был дом. А еще раньше служил он подмастерьем у портного и мучительно завидо­ вал всем богатым, в том числе и своему хозяину, которого ненавидел и был бы рад спихнуть при удобном случае. Но был ои за уничтожение не всех хозяев вообще, а только над собой, потому что сам страстно желал стать хозяином.