— ЬХІХ — рачивались въ его сторону и шептали: «Явушкинъ... Якуткинъ>. Ег0 узнавали по его русскому костюму п очкамъ. Это не былъ русскій ко стюмъ франтоватый, балетный, въ каковомъ ходили нѣкоторые изъ тогдашнихъ славянофиловъ, щеголявшіе лакированными сапогами, канаусовыми рубахами и шляпами съ павлиньимъ перомъ. Кафтанъ Якушкина былъ изъ самаго грубаго сукна, всегда засаленъ, сапоги въ большинствѣ случаевъ стоптанные и грязные, на головѣ низенькая барашковая шапка и зимой и лѣтомъ, кумачевая рубашка опоясана простымъ пояскомъ съ молитвой, а подчасъ и просто веревочкой. Въ фуражкѣ я его видалъ рѣдко. Также никогда я не видалъ на немъ шубы, хотя въ посдѣдствіи зналъ, что у него былъ нагольный полушубокъ, который хранился гдѣто у какого-то пріятеля на случай дальней дороги. Я уже сказалъ, что про Якушкина ходили легенды. Вотъ что мнѣразсказывадъ про него тогда одинъ слуга изъ простенькаго трактира недалеко отъ Пяти Угловъ: — Вѣдь это баринъ... Настоящій баринъ... Только отецъ его за родительское непочтеніе и за то, что онъ по деревнямъ съ мужиками двадцать тысячъ рублевъ пропилъ, промоталъ, и самого его въ мужики отдалъ. Денегъ ему больше не даетъ, на глаза къ себѣ не пускаетъ, такъ что-же ему дѣлать? Ну, онъ къ мужикамъ уже привыкъ, на господскій манеръ ему рядиться не на что, вотъ онъ и сталъ одѣваться помужицЕи. Отъ господскаго-то пера только одви очки остались. А онъ умный, онъ разсудительный, только малодушество у него къ вину этому самому, прибавилъ онъ. И тутъ была доля правды. Якушкинъ, какъ я слышалъ, дѣйстввтельно получидъ по окончаніи своего образованія какой-то небольшой капиталецъ отъ матери, но въ нѣсколько мѣсяцевъ блудно растратилъ его, угош,ая во время своихъ путешествій мужиковъ и пі;едро платя имъ за пѣсни, которыя записывалъ отъ нихъ. Часто мнѣ приходилось слышать объ Якушкинѣ отъ простаго народа и такой отзывъ: — Баринъ, но порченный... не совсѣмъ онъ въ порядкѣ въ мысляхъ... А хороши, добрый баринъ. Были у Якушкина добрые пріятели и среди простаго народа, по большей части среди буфетчнковъ въ трактирахъ пли приказчиковъ въ винвыхъ погребахъ. Имъ онъ отдавалъ иногда на храненіе, боясь потерять, тѣ гроши, которые заработывалъ литературнымъ трудомъ. Именно гроши, ибо Якушкинъ писалъ мало и рѣдко. Онъ садился писать только тогда, когда уже негдѣ было занять, и между тѣмъ являлась настоятельная нужда купить сапоги иди очки. — Очки разбилъ вчера, а денегъ нѣтъ... Купить не на что. Дѣлать нечего, надо садиться завтра писать что нибудь на очки. Писать *то я и безъ очкоЬъ могу, а вотъ въ даль ничего не вижу. Видите, всего одно стекло въ очкахъ... Одно-то тутъ, а другаго нѣтъ.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4