— 202 — поѣмъ и изъ черепка... Хозяйка поставила на столъ черепокъ, а черепокъ этотъ года два не мытъ;— я, грѣшнмй человѣкъ, взбѣсился и отвѣсилъ хозяікѣ пощечину одну, другую... Хозяйка только взвизгнула, да на улицу... А тамъ у нихъ такой коіокольчикъ прилаженъ; она въ тотъ колокольчикъ и давай набатъ бить; сейчасъ же собрался народъ; моя хозяйка и пожалуйся имъ на меня: — «Приколотилъ меня, говорить: сама не знаю за что.» Мужики потолковали межъ собой, потомъ отдѣлились отъ сходки человѣка четыре (сходка же оставалась на мѣстѣ), и пришли ко жнѣ. «За что,—говорятъ, —прибилъ ты, твое здоровье, свою хозяйку?» Я имъ разсказалъ все дѣло, какъ было. —«Правда?) спросили они хозяйку. Та молчитъ. Мужики посмотрѣли, посмотрѣли на нее и говорятъ ей: — «Пойдемъ же съ нами.» Мужики пошли впередъ, баба за ними прямо на сходку, тамъ разсказалж міру про все, да такую ей встрепку задали!.. Мы проговорили съ этжиъ господиномъдо вечера, по деревенски, довольно поздняго: часовъ до девяти. Въ это время вошли въ избу извощики и полѣзли на печь грѣться. — Плохо братъ сдѣлали, проговорилъ одинъ изъ ниіъ, ворочаясь на печи. — Да что сжѣлаемъ хорошо то, отозвался другой. — А какъ замерзнетъ? Я спросилъ у нихъ, о чемъ они горюютъ? — Да вотъ видишь ли, другъ любезный, сталъ говорить одинъ изъ нихъ: ѣхали мы семь чеіовѣкъ, у каждаго человѣка по три лошади. Мятель, падора ты видишь какая на дворѣ, а на озерѣ просто быть нельзя... У нашего товарища лошади и притомились, нейдутъ. Мы было всѣ скопомъ и порѣшили ждать на озерѣ, пока Богъ проститъ. Такъ вишь нельзя: въ ногахъ товарищъ валяется: «Ступайте, братцы, вамъ, говоритъ, изъ-за меня не пропадать!) Мы такъ и сякъ, туда и сюда: проситъ малый... Мы в поѣхали. Легли спать. Мнѣ не спалось, да и извощикамъ тоже: на разсвѣтѣ пріѣхалъ отсталый извощикъ на одной лошади, а двухъ лошадей отпрягши привязалъ къ санямъ, да и бросилъ. Извощики вскочили, достали гдѣ-то полштофа водки и сунули въ руки пріѣзжему товарищу. Тотъ приіожиіъ его къ губамъ и до тѣхъ поръ не отнималъ, пока всего полштофа не высушилъ; послѣ того его положили на печь, накрыли полушубкомъ или, ка жется, двумя, дали еиу вздремнуть часа два и разбудили. Мятель была страшная: на улицу и днемъ страшно было выдти. — Ободняло, сказалъ будившій: поѣдемъ за возами; я возьму свою лошадь, да онъ даетъ свою, да вотъ онъ съ нами на своей ѣдетъ. Тотъ зѣвнулъ, перекрестился_и сталъ не спѣша одѣваться. — А далеко вашъ товарищъ оставилъ свои возы? спросилъ я. — Экой ты, ваше степенство, простой чеіовѣкъ: въ ту самую падору хочешь версты знать!.. Ильмень отъ Ужина до Пископца двадцать три версты, а теперь и дороги нѣтъ; можетъ и за Взвадъ заѣхалъ!
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4