193 черту нашей натуры, не способной ни въ чемъ къ ишщіативѣ. В'ь понятіяхъ нашего свѣтскаго обпі;ества чувствительность была тогда какимъ то выспшмъ закономъ, на который не было апелляціи. Само собою разумѣется, что при этомъ права сердца брали самые широкіе размѣры, даже въ упі;ербъ долга. Вспомнимъ стихи Карамзина въ „Островѣ Борнгольмѣ:" Природа! ты хотѣла, Чтобъ Лилу я любилъ! Законъ природы—и кончено! противъ законовъ природы—^не было возраженія! „Въ осмнадцатомъвѣкѣ, говорить Оентъ-Бёвъ, чувствительность примѣшивалась ко всему: и къ описаніяыъ природы Сен-Ламбера, и къ сказкамъ младшаго Кребильона, и къ Философической исторіи обѣихъИндій, Рейналя."—Прошу идтипротивъ такого потока! -— Такъбыло и у насъ въ концѣ того вѣка и въ началѣ нынѣпшяго. —Стихи посвящались тогда женщинамъ открыто, или подъ самымъ прозрачнымъ покровомъ перемѣны имени, или подъвымышденнымъ именемъ, однажды навсегда усвоеннымъ ей поэтомъ. Всякой зналъ, къ кому они относятся, и это нимало не вредило чести красавицы: напротивъ, окружало ее какимъ то вѣнцомъ славы, а поэту доставляло самую лестную извѣстность.—Кто не зналъ, напримѣръ въ Москвѣ. что стихи Карамзина: ,,Къ невѣрной^" и другіе: „Къ вѣрной," относились къ Княгинѣ Прасковьѣ Юрьевнѣ Гагариной?—У Князя Долгорукаго есть стихи къ В. Ж, Кошелевой, которой имя, замѣтимъ это, напечатанополными буквами, и которые начинаются очень просто: „Всюжизнь мою въ Варваръ влюблялся."—Чего откровеннѣе? Поэтъ не заявляетъ даже себя и постояннымъ:
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4