9& ната, по которымъ состоялись выговоры и штраФЫ. Ходъ совершенноправильныйи законный; ноКнязь Долгорукой смотрѣпъ на это съ своей точки зрѣнія. „Писавши письмо приватное, говоритъ онъ, естестдвенно, что я употреблялъ выраоюешя свободнъгя\ но ^поелику обрап;алъ ихъ къ министру, то но былъ „столько простъ, чтобъ перейти границы терпимости. „Не знаю, хотѣлъ ли мнѣ Балашовъ зла, илидобра!— „Кто проникнетъ чужую душу!" — Конечно, это бьща. довѣрчивость, оправдываемая его характеромъ, вносившимъ и въ служебный дѣйствія теплоту участія, которой онъ ожидалъ и отъ другихъ; однако, какъ же было поступить Балашову, какъ министру?—Отсовѣтовать ему жаловаться—значило бы лишить его возможности защитить себя; присовѣтовать — значило ободрить его къ жалобѣ на Сенатъ и на другое министерство, и тѣмъ самыиъ предварительно взять его сторону. Само собою разумѣется, что эта косвенная жалоба, черезъ министра другаго вѣдомства, возбудила негодованіе Сената. „Такимъ образомъ", говоритъ Князь Долгорукой, „письмо мое сдѣлалось актомъ граж- „данскимъ; и Сенатъ, въ огнѣ рвенія и досады, за то, дЧто я на него пожаловался, началъ придираться къ „разнымъ моимъ выраженіямъ, (вѣроятно къ тѣмъ, которые онъ называетъ самъ вьграженгями свободными,') „толковать ихъ въ предосужденіе себѣ и пылать на „меня гнѣвомъ". Съ этаго времени(именно съ письма къ Балашову, ішсанному 1 Генваря) начались черные годы для Кня8Я Долгорукаго. Къ этой несчастной жалобѣ ирисовокуиилось и другое обстоятельство. Въ день рожденія Княгини, 16 Іюня, Князь вздумалъ дать праздникъ. Около губернаторскагодома, на площади, обращенной къ рѣкѣ, былъ насаженъ буль-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4