b000001957

ляхъ. Въ сущности, если произведенія Сумарокова есть смыслъ въ настоящее время разсматривать, то только со стороны сатирическаго элемента, въ нихъ заключающагося. Тогда и трагедіи «россійскаго господина Расина» пріобрѣтаютъ интересъ нѣсколько большій, чѣмъ историческій. Какъ ни подчинялся Сумароковъ чужой указкѣ по части формы, онъ и въ узкихъ предѣлахъ своей спеціальности старался быть самостоятельнымъ. Извѣстенъ споръ его съ литераторами относи- тельно «Гамлета». На упреки Третьяковскаго въ заимствованіи, онъ гордо отвѣчалъ: «Гамлетъ мой, кромѣ монолога въ окончаніи третьяго дѣйствія и Клавдіева на колѣни паденія, на Шекспирову трагедію едва-едва походитъ». 14 по существу онъ былъ правъ; только близорукость и недоброжелательство литературнаго врага могли смѣшать геніальную трагедію Шекспира съ шаблоннымъ произведеніемъ русскаго драматурга. Свою самостоятельность Сумароковъ понималъ не какъ стремленіе ска- зать во что бы то ни стало «новое слово». Трагическій образъ датскаго принца ничего не говорилъ его «смятенной» душѣ. \Ѵе1І8с1ітег2 Гамлета разбивался объ узкую односторонность русскаго человѣка, недовольнаго своей средой и перенося- щаго это недовольство на все остальное. Для него значеніе писателя отождествля- лось съ вѣчнымъ протестомъ, въ его пониманіи, это сначала прокуроръ, а потомъ уже художникъ. Онъ и на трагедію смотрѣлъ только съ этой точки зрѣнія. По его мнѣнію, она должна — Принудить чувствовать чужія намъ напасти И къ добродѣтели направить наши страсти. Такая задача автора, конечно, обособляла его произведенія. Лишній трудъ искать здѣсь даже намёка на художественную правду. Онъ только представитель извѣстнаго воззрѣнія писателя, но отнюдь не живой, поэтическій образъ. Въ такомъ же духѣ всѣ остальные трагическіе герои, всѣ эти Кіи, Хоревы, Госто- мыслы, Семиры и т. д. Вывѣска, рекомендующая ихъ въ качествѣ «правителей рос- сійскаго престола», кіевскихъ князей или персидскихъ вельможъ, — одна лишь фор- мальность. Съ такимъ же успѣхомъ они могли бы быть испанскими грандами, фран- цузскими разносчиками, итальянскими Іаггагопі и т. п. Стройность произведенія отъ этого не нарушилась бы. То, что французы называютъ соиіеиг Іосаі, не существуетъ вовсе въ произведеніяхъ Сумарокова. Авторъ вкладываетъ въ уста Полонія такія вещи, которыя, вѣроятно, не снились настоящему Полонію: Кому прощать Царя? Народъ въ его рукахъ. Онъ Богъ, не человѣкъ въ надверженныхъ странахъ. Когда кому даны порфира и корона, Тому вся правда власть и нѣтъ ему закона. 30