b000001761

*^ттчК 67 сколько я знаю, никогда не выходилъ изъ себя,всегда храня свое внутреннее достоинство. Къ событіямъ, людямъ и мнѣеіямъ, возмущавшимъ егосвоимъ про- тиворѣчіемъ съ тѣмъ, что онъ самъ считалъ истин- иьшъ, добрымъ, честнымъ, относился онъ, повиди- мому, довольно терпимо, пожалуй. спокойно, какъ бы философски, какъ Горацш, ничему не удивляясь и ничѣмъ не возмущаясь; въ спорѣ всегда давалъ высказываться противнику, нризнавая за каждымъ право имѣть свои убѣжденія; но немногіе, близкіе къ нему, люди, въ рѣдкія минуты полной его откро- венности, когда за друніеской бесѣдой, въ тѣсномъ домашнемъ кругу, онъ являлся не академикомъ, не жрецомъ науки, не ноучающимъ и взвѣшшвающимъ каждое свое слово, профессоромъ, а просто добрымъ Алексаедромъ Васильевичемъ, могли видѣть, какъ глубоко пногда онъ страдалъ отъ всего, что подчасъ видѣлъ, какъ возмущала его всякая неправда, ни- зость, и, особенно, все то, что, какъ онъ думалъ можетъ служить ко вреду горячо любимой имъ Рос- сіи и столь высоко цѣиимому пмъ просвѣщепію. Но, повторяю, высказывался онъ рѣдко, ивышедшіе те- перь, ун;е болѣе чѣмъ черезъ десять лѣтъ по его смерти, его записки и диевникъ, которые онъ хранилъ прп жизни, какъ святыню, какъ тайну, показали. какъ много завѣтныхъ думъ, мыслей и чувствъ, часто такихъ честныхъ, свѣтлыхъ, хорошихъ, повѣрялъ онъ, въ тиши своего уединеннаго кабинета, бумагѣ, которой повѣрялъ онъ чаіце и больше, чѣмъ людямъ, свою, богатую опытами жизни, душу. Какъ эстетикъ ■ — это былъ гегельянецъ, поклон-