ЯКОВЪ НИКОЛАЕВЕЧЪ ТОЛСТОЙ. 35 салъ брату 23-го апрѣля (5-го мая) 1829 г.; «Я не знаю, останутся ли мной довольны за изданную брошюру, но предвижу, что буду пмѣть много непріятностей отъ писателен, враждебныхъ Россіи. Я полагаю, что наше правительство не будетъ ихъ желать ынѣ, но оно, быть можетъ.. хотѣло бы болѣе лести; но эти средства ничего здѣсь не стоять и, скорѣе, подрываютъ довѣріе къ сочиненіямъ такого рода. Я сдѣлалъ то, что могъ, а не то, что хотѣлъ; наконецъ, я рѣшялъ покориться всему: это, быть можетъ, выведетъ меня изъ настоящаго моего положенія; да и какова бы ни была судьба, которая мнѣ готовится, я всегда предпочту ее тому состоянію, въ которомъ томлюсь теперь...» Грустное настроеніе Толстого, дѣйствительно, оправдывалось обстоятельствами, въ которыхъ онъ тогда находился. Въ письмѣ къ брату изъ Парижа отъ 8-го сентября 1829 года онъ, между ирочимъ, пишетъ слѣдующее: «Исчерпавъ всѣ источники для того, чтобы возстановить себя въ глазахъ нашего правительства, я выдержалъ борьбу, которая должна была окончиться принесеніемъ въ жертву моей жизни, чтб неизбѣжно случилось бы, если бы полиція намъ не помѣшала: ибо г. Манье должеяъ былъ со мною драться. Но, къ несчастью, я былъ лишенъ сладкаго удовлетворенія пасть въ почетномъ бою и съ честью разстаться съ своимъ существованіемъ, полнымъ скорбей. И что же изъ этого вышло? Ничего хорошаго для меня, такъ какъ не хотѣлъ оцѣнить ни моего усердія, ни моего раскаянія '), какъ будто бы я уже не былъ достаточно наказанъ! По крайней мѣрѣ я сдѣлалъ все, что отъ меня зависѣло, и съ этого времени уже всякая надежда исчезла для меня. Я долженъ покориться и остатокъ дней моихъ провести въ изгнаніи, котораго не заслужилъ, изгнаніи, которое тѣмъ тяжелѣе для меня, что оно отдѣляетъ меня отъ всего, что для меня дороже всего на свѣтѣ. Часто я начинаю думать объ ужасной будущности, которая меня ожидаѳтъ—и дрожу отъ ужаса! Неужели правда, что у меня навсегда отнята надежда увидѣть моего друга и моихъ родньтхъ? Неужели осужденъ окончить дни мои въ ужаснѣйшемъ одиночествѣ и въ самой унизительной нпщетѣ? Ибо я не обманываю себя: я знаю, что вскорѣ, когда тотъ остатокъ свлъ, который у меня еще есть, меня покинетъ, и когда горе сгубптъ мои душевныя способности,—я буду вынужденъ существовать грубой работой; я знаю, что совершенное разореніе ожидаетъ меня, и нѣтъ никакой надежды, никакой даже тѣни ..утѣшенія нѣтъ у меня, въ жалкомъ будущемъ, которое угрожаетъ мяѣ, и къ которому я приближаюсь быстрыми шагами!» Однако, на Толстого и его дѣятельность уже начали обращать вниманіе и смотрѣть благосклоннѣе: русскій посланникъ въ Парижѣ на- ') В7> участіц въ дѣлѣ декабристовъ.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4