b000001470

— Да я, батюшка, ее никуда не прикла- дывал. — Что ж ты с ней сделал, потерял, что ль? — Не-е... батюшка, зачем терять? Я у твоей милости взял не за тем, чтоб терять . . . — Да что ж ты, наконец, с нею сделал? — Да я ее съел, батюшка. . . уж вестимо дело. . . что ж с ней больше делать? . Да вот все еше легости-то от нее нету-тка. . . так уж прикажи, сделай милость, другую дать. — Значит, и эту съешь? — Ничаво, батюшка, съем. . . — Тьфу! Чорт.тебя возьми, дурак! Да как же это угораздило тебя съесть-то ее, ведь она на тряпке была намазана? — Да я, батюшка, тряпочку-те не ел; я, примерно, мазь-то только с нее ссосал ... a тряпочку-то я тово... пожевал вот так ма- ненько, да и выплюнул. — И ничего особеннрго с тобой не слу- чилось? — спросил я, удивленный до послед- ней степени. — Нет, оно, признаться, за серче маненько и похватало, — отвечал мужик, сильно чему- то ухмыляясь, — да я пошел, молочка попил, да выкупался опосля того, ну и ничаво — прошло . . . Изо всего этого вы видите, господа, что между фабричными, приходившичии по утрам за докторскими советами, царствовала совер- шенная эмансипация. Такая же точно эман- сипация царствовала и между больными, ле- жавшими на койках. У них, между прочим, было какое-то поверие, что если больной 42