b000001325

8 Мутные дни. тѣхъ ужасовъ безкормицы, которьши большинство русской эмиграціи мучится, безъ угрѣва, въ ман- сардахъ, а зачастую и прямо таки подъ открытымъ небомъ Парижа. Изъ десяти эмигрантовъ девять просыпаются поутру, съ ожиданіемъ, что къ вечеру они будутъ или уже въ правѣ, или, при счастьѣ, еще только въ рискѣ примѣнить къ себѣ евангельскій стихъ: «лиси язвины имутъ, и птицы небесныя гнѣ- зда; сынъ же человѣческій не имать, гдѣ главу пре- клонити». He тѣмъ смущаться приходится, что иногда въ голодной и холодной средѣ отчаяніе вспы- хиваетъ протестомъ насилія или сбрасываетъ съ моста въ Сену утомленную маяться жизнь. Изу- мляться надо могучему запасу вывезеннаго съ ро- дины, возвышеннаго энтузіазма, котораго чистая красота сберегаетъ всю среду отъ массоваго одича- нія въ человѣконенавистныхъ, потому что обездо- ленныхъ въ человѣчествѣ, звѣрей. Надо удивляться тому, что голодная смерть здѣсь — дѣло постоян- ное, а преступленіе противъ чужой собственно- сти — дѣло почти неслыханное; что самоубійства все таки процентно рѣдки и одиночны, а масса смо- тритъ на нихъ неодобрительно, какъ на бѣгство солдата со своего' поста. Общественная совѣсть извиняетъ ихъ лишь совершенно замученнымъ въ долгихъ бѣдованіяхъ, больнымъ безнадежно и обре- менительно для другихъ да имѣвшимъ несчастье партійно или общественно опозориться. Вся жизнь русскаго эмигранта въ Парижѣ, Лондонѣ, Жене- вѣ — сплошной льдистый и сугробный, окровавлен- ный путь Аввакумовъ: — Петровичъ! долго ли намъ муки сія терпѣть- то будетъ? — Марковна! до самыя смерти.