b000001310

Ho почему же именно путем „снимания сапог" пожилой женщиной со взрослого и небольного человека должно было выразиться, по мнению С. Ф. Мочалова, преклонение перед гением его сына? На этот вопрос имеется один ответ — крепостническая закваска воспитания Моча- лова отца, выросшего в сознании, что низшее существо должно всегда в признании высшего унизиться перед послед- ним грубо-физическим образом. Снимать сапоги, „чесать пятки" у своих господ, отвешивать им поясные поклоны, „к ручке барской приложиться" — это было каким-то императивом для „крепостной души", какой-то потреб- ностью, не требовавшей в ту-эпоху дальнейших объяснений. Но для Мочалова-сына, в ком гордость гения боролась с рабскою наследственностью, нужны были конечно эти „объяснения", нужен был ответ на вопиющий вопрос — откуда в жизни сеть трагических противоречий, откуда эта пропасть между действительностью и чаемым идеалом! Он не находил ответа и отсюда его тоска, великая тоска настоящего трагика и настоящего гражданина. „Мы знаем, — говорит И. Н. Игнатов в этюде о П. С. Мочалове, — что с малых лет жизнь должна была пред- ставляться ему раздвоенной; одна сторона, житейская, дей- ствительная, была полна мелочей, ничтожностей, пустых желаний, другая существовала в мечте, в театральном представлении, в блеске сценических огней ; — это была жизнь величественная, яркая, полная силы, далекая от пустой ничтожности и жалкой серенькой мелочности еже- дневных житейских забот" 1 ). „Гамлет" в представлении Мочалова видел, — говорит Белинский — „что мечты о жизни и самая жизнь совсем не одно и то же, что из двух одно должно быть ложное, и в его гпазах ложь осталась за жизнью, а не за его мечтами о жизни" 2 ). „Он был грозен и страшен, когда говорил, что земля ему кажется куском грязи" и „давал" Гамлета, подлинно презиравшего „людей ничтожных, который желал бы убе- жать не только от них, но и от самого себя". і) Ibid, стр. 39—40. 2 ) Ibid, стр. 41. 71