— 15 — разгоралось бы сердце молодецкое, какъ у молода Добрынюшки Никитьевича.» а и Божье кръпко, вражье-то лѣпко. взяло Добрыню пуще остраго ножа, по его по сердцу богатырскому, онъ съ вечера, Добрыня, хлѣба не ѣстъ, со полуночи Никитичу не уснется. Хотя грозны были для человъка стихіи, однако отъ нихъ еще можно было укрыться: гораздо-сильнѣе страшился онъ самого себя, и уже некуда было убѣжать отъ того живѣйшаго, ни чѣмъ неотразимаго опасенія, которое постоянно питалъ онъ къ себѣ самому, и всюду приносилъ въ себѣ самомъ, куда бы нн шолъ, чтб бы ни дѣлалъ. По сербскимъ повѣрьямъ, человѣкъ, глядясь въ воду; могъ прочесть на своемъ лице приближающійся часъ смертный. Потому въ старину вообще боялись увидѣть на аемъ бы то ни было отраженный свой образъ. Вѣроятно, на гаданіи водою основывается, безъ-сомнѣнія, уже нозднѣйшее гаданіе зеркаломъ. Молодые, пришедши отъ вѣнца; смотрѣли въ зеркало, гадая о своеіі судьбѣ. Дѣтей и доселѣ боятся подносить къ зеркалу, изъ опасенія, чтобъ они не увидали въ немъ своего изображенія. Малѣшее сотрясеніе Физическои природычаловѣка —трепетаніе глаза; руки, пальца, колѣнки, и притомъ слѣва или справа —все было для неговѣщей примѣтою, все имѣло для него смыслъ изреченія судьбы. Въодномърукописномъ сборннкѣ, принадлежащемъ князю Оболенскому, съ мелочными подробностями объясняются такія примѣты. Листъ, на которомъ онѣ записаны, отъ употребленія значительно запачканъ сравнительно съ прочими : видно, что въ старину нужно было часто справляться съ предсказаніями,которыя человѣкъ извлекалъ изъ самыхъ тщательныхъ наблюденій надъ явленіямй и измѣненіями своего тѣла. Въ исчисленіи примѣтъ, напечатапномъ у Калайдовича въ «Іоаннѣ, екзархѣ Болгарскомъ» (стр. 2 П), находимъ «ухозвонъ» и «окомигъ». Въ «Сборнпкѣ Румянцевскаго Музея» 1754 года, между чарованіями помѣщены примѣты: «на руки смотритъ, или жена или дѣвица или отрокъ даетъ на руки смотрѣть волхву»; «кости болятъ и подколѣнки свербятъ —путь будетъ, и длани свербятъ —пѣнязи имать, очи свербятъ —плакати будутъ» (Востоков. опис. 551). Даже успокоительный сонъ не могъ дать отдыха человѣку отъ внутренняго недовѣрія, возбужденнаго страхомъ передъ какой-то невидимой силой, которую пепрестанно ощущалъ онъ въ себѣ-самомъ: и онъ боялся заснуть, чтобъ не привидѣлся ему сомз страшенз, какъ онъ названъ у Калайдовича между примѣтами; тревожно и просыпался, разгадывая вѣщее сновидѣніе, по чародѣйскому руководству,
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4