«Москва загорѣлась отъ трубокъ, отъ кухонъ, отъ костровъ, отъ неряшливости непріятельскихъ солдатъ, жителей—не хозяевъ домовъ. Ежели и были поджоги (что весьма сомпительно, потому что поджигать никому не было никакой причины, а во всякомъ случаѣ хлопотливо и опасно), то поджоги нельзя принять за причину, такъ какъ безъ нихъ было бы то же самое. Какъ не лестно было французамъ обвинять звѣрство гр. Растопчина и русскимъ обвинять злодѣя Бонапарта или, потомъ, влагать героическій факелъ въ руки своего народа, нельзя не видѣть, что такоёнепосредственной причины пожара не могло быть, потому что Москва должна была сгорѣть, какъ должна сгорѣть каждая деревня, фабрика, всякій домъ, изъ котораго выйдутъ хозяева, и въ который пустятъ хозяйничать и варить себѣ кашу чужихъ людей. Москва сожжена жителями, это правда; но не тѣми жителями, которые оставались въ ней, а тѣми, которые выѣхали изъ нея. Москва, занятая непріятелемъ, не осталась цѣла, какъ Берлинъ, Вѣна и другіе города только вслѣдствіе того, что жители ея не поднесли хпѣбъ-соль французамъ, а выѣхали изъ нея»1 ). Вспыхнуло Замоскворѣчье. Взлетѣпъ на воздухъ находившійся на берегу рѣки складъ артиллерійскихъ снарядовъ. Занялись мосты и даже барки съ хлѣбомъ, которыя превратились въ огромные пловучіе костры. Въ ночь на 4 сентября пожаръ принялъ чудовищные размѣры. Никто не спалъ. Сорвавшаяся буря неистовопогнала пламя и обвила Москву ослѣпительно-яркимъ огненнымъ вѣнцомъ. Вопли народа, плачъ дѣтей, барабанный бой, колокольный набатъ, грохотъ падающихъ стѣнъ и трескотня прорѣзывавшихъ воздухъ ружейныхъ выстрѣловъ, —все это слилось въ потрясающій хоралъ, который покрывался порывами отчаянно гудѣвшаго вѣтра, Съ колоколенъ срывались колокола и падали съ глухимъ звономъ, огромныя головни петали изъ улицы въ улипу, пылающія бревна перекидывались съ дома на домъ и, обрушившись, разсыпались каскадами искръ. Огонь яростно впился въ Винный дворъ и сальные заводы, сразу охватилъ ихъ, багровыми змѣями извивался по крышамъ, выметывался въ окна и съ оглушающимъ шумомъ высоко швырялъ лопавшіяся и объятыя голубымъ пламенемъ бочки со спиртомъ. Спугнутые съ гнѣздъ голуби въ Охотномъ ряду кружились надъ огнемъ, нигдѣ не находя себѣ пріюта. Сорвавшіяся съ узды лошади съ дикимъ ржаніемъ скакаливъ разныя стороны. Съ жалобнымъ воемъ метались собаки. Жители изступленно вытаскивали изъ домовъ образа, ставили ихъ у воротъ и, опаленные, задыхаясь отъ дыма, бросались, сами не зная куда. Ударили сборъ. Маршалъ Мортье лично явился тупгать пожаръ со своимъ стоявшимъ въ Потѣшномъ дворцѣ отрядомъ гвардіи. Все было напрасно. Огонь не унимался и сталъ угрожать Кремлю, который освѣщался иногда такъ, что казалось, будто въ немъ самомъ уже начался пожаръ. Наполеона охватило необычайноеволненіе. Онъ вставалъ, быстро обходилъ всѣ свои аппартаментыи снова садился. Цодходилъ къ письменному столу, бралъ бумаги, порывисто бросалъ ихъ, вновь переходилъотъокнакъокнуи, всматриваясь въ страшнуюстихію, пожи- •) «Война и миръ», ч. 111, гл. XXVI, стр. 497 —49^. 79
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4