—Я,—заявлялъ гр. Растопчинъ,—въполномъувѣреніі^что совѣтываши подѣиствуютъ на умы легкомысленные и развращенные, и что начальству не останется другого дѣла, какъ только пеіцись о сохраненіи общей тишины, вмѣсто розысковъ, наказаніи и употребленія строгихъ мѣръ къ водворенію порядка. Тѣмъ не менѣе сыскъ дѣйствовалъ безъ устали, высматривая и подслушивая, даже то, чего въ дѣйствитепьности совсѣмъ не было, и зачастую примѣшивая къ своей благодарной работѣ личные счеты. Во главѣ полиціи стояли оберъ-полицеймейстеръ Ивашкинъ и полицеймейстеры Брокеръ, Воейковъ и Дурасовъ. Слѣдственныхъ приставовъ было 4, изъ которыхъ і управлялъ канцеляріей оберъ-полицеймейстера, а остальные з производили болѣе или менѣе крунныя слѣдствія. Особенно отличался среди нихъ умершій въ Москвѣ 8о лѣтъ тому назадъ отъ холеры Яковлевъ. Происходя изъ кантонистовъ и будучи полу-грамотнымъ, онъ началъ свою карьеру аудиторскимъ писаремъ, быстро пошелъ зъ гору и, ставъ слѣдственнымъ приставомъ, имѣлъ всѣ ордена, какіе только можно было имѣть въ его чинѣ, а также множество подарковъ—перстней, табакерокъ, часовъ—и денежныхъ наградъ. По распоряженію высшей вдасти, Яковлевъ неоднократно получалъ командировку въ Петербургъ и вообще за предѣлы Москвы. Розыски этого сыщика почти всегда сопровождались успѣхомъ, и его своеобразная слава гремѣла по всей Россіи, а какого она была характера, видно изъ того, что угроза приходомъ Яковлева заставляла умолкать самыхъ капризныхъ и крикливыхъ дѣтей. Пропойца съ усыпаннымъ отвратительными угрями синевато-багровымъ и одутловатымъ лицомъ, широкимъ, поросшимъ щетинистымиволосами носомъ, и съ постоянно опухшими вѣками, —онъ былъ страстнымъ любителемъ медвѣжьей травли, охотно посѣщалъ бойни, не упускалъ случая посмотрѣть на публичное испопненіе приговоровъ, близко зналъ всѣхъ палачей и, вступая съ ними въ пріятельскій разговоръ, съ видомъ знатока бралъ и разсматривалъ бывшіе въ дѣлѣ кнуты, плети, штемпеля для клейменія и щипцы для вырыванія ноздрей. Самъ свапивавшійся въ постель на нѣсколько дней и даже недѣль отъ достававшихся ему побоевъ, —этотъ сыщикъ билъ допрашиваемыхъ смертнымъ боемъ, отъ котораго несчастныенерѣдко тутъ-жеумиралиили, въ лучшемъ случаѣ, оставались калѣками на всю жизнь ). Жалобы на него вовсе не принимались или признавались незаслуживающими довѣрія. Въ такой обстановкѣ возникло кошмарное дѣло Верещагина и Мѣшкова, о которомъ жители Москвы узнали з іюля из'ь особой афиши, извѣстившей ихъ о появленіи въ городѣ «дерзкой» бумаги. «Списки сего мерзкаго сочиненія могли дойти до свѣдѣнія и легковѣрныхъ, и наклонныхъ вѣрить невозможному. Верещагинъ же сочини- !) Хадютинъ. Восаоминаяія. „Современвикъ", 1858, IV. 55
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4