пиколѣпія во всеи его шири, то все же служатъ любопытнымъ памятникомъ эстетическихъ вкусовъ и культурныхъ потребностей стараго барства. Эпидемія усадебнаго строительства, охватившая русское дворянство во второй половинѣ ХѴІІІ-го вѣка, глубоко коренится въ той новой житейской философіи, которая пришла на смѣну придворной безпринципности Едизаветинскаго царствованія. Долго русскій европеецъ жилъ не философствуя, веселился и выслуживался, льстилъ и угождапъ при дворѣ; всѣ духовныя силы были направлены на интриги и придворную борьбу, и даже тѣ, кто чувствовапъ въ своей душѣ творческія силы, писалъ стихи и рисовалъ —безбожно льстя, унижаясь и прославляя несуществующія добродѣтели. При такомъ узко стяжательномъ настроеніи всѣ идеалы вращались вокругъ двора и палатъ вельможъ, откуда щедро сыпапись чины, ордена и денежныя награды. Затѣмъ въ уо-хъ годахъ, отчасти подъ живительнымъ вѣяніемъ французской философіи, обезцѣнившей идеалы и радости свѣтской суеты, но еще въ болыпей степени благодаря экономической самостоятельности дворянства, позволявшей ему не дорожить крохами съ придворнаго стола, въ литературѣ начинается упорная переоцѣнка всѣхъ понятій придворнаго человѣка. Творчество Державина, немало послужившее самой приторной и разсчетливой лести, начинаетъ звучать совершенно противоположными мотивами. Пѣвецъ Фелицы, ея щедрости и добродѣтели, становится проповѣдникомъ уединенія, покоя, отказа отъ тревожной славы и чиновъ... Если раньше по поводу посѣщенія Императрицей камеръ-фрейлины Анны Степановны Протасовой поэтъ «восклицалъ»: О наша мать! Сердецъ царица! О ангелъ, а не человѣкъі О кротка Сѣвера денница! Сіяй и озаряй насъ ввѣкъ. Тобой блаженство мы вкушаемъ, Тобой мы дышемъ и живемъ, Тебѣ сердца мы посвящаемъ И благодарну пѣсиь поемъ... то теперь, подъ вліяніемъ новыхъ настроеніи, Державинъ переходитъ къ анакреонтическимъ пѣснямъ, грезитъ о пастушеской и сельской жизни, потому что— ...не надо звучныхъ строевъ; Переладимъ струны вновь; Пѣть откажемся героевъ, А начнемъ мы пѣть любовь. И жизненная программа, диктуемая новой философіей, идетъ въ разрѣзъ не только съ придворнымъ этикетомъ, но и является вызовомъ тѣмъ, кто считаетъ, что лишній орденъ или чинъ можетъ дать счастье человѣку: СосЬдъІ на свѣтѣ все пустое: Богатство, слава и чины: А если за добро прямое Мечты быть могутъ почтены, — ***a*~, Москва Т. IX. ЪЪ f б
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4