къ земному, не рвалась въ высь, работала лѣниво и чаще тѣшшіась собственной изощренностью. Единственное ілгубоко философствующее идейное движеніе —масонство проходило внѣ воздѣйствія на жизнь, оставалось кабинетной мистикой,^—для массы, конечно, а не для дѣятелей новиковскаго кружка. Масонъ Юшковъ могъ одновременно предсѣдательствовать въ ложѣ и задавать у себя въ деревнѣ пьяные пиры, поражавшіе видавшихъ виды сосѣдей. Другая черта московской жизни, тѣсно связанная съ первой, похому что тамъ, гдѣ только танцуютъ, любятъ и пишутъ стихи для милыхъ, изгоняется злоба, нарушающая безмятежный покой, —безконечное барское добродушіе, котораго не нарушапа и весьма развитая страсть къ сплетнямъ. Уваженіе къ вельможамъ, покорное призпаніе ихъ величія и добродѣтели, и, съ другой стороны, ихъ покровительственное радуіпіе и щедрость просвѣщенныхъ феодаловъ, опредѣляли внѣшнюю сторону соціальныхъ отношеній. Несмотря на общій жизнерадостный тонъ быта, пессимизмъ, —мудрое сознаніе скоротечности жизни было прочно усвоеннои и при этомъ модной идеей. Она не подавляпа людей и не мѣшала веселиться, потому что быпа всего только одной изъ привычныхъ позъ, а не истиной, добытой страданіями и тяжелымъ опытомъ. Вотъ любопытная исповѣдь одной изъ дочерей вѣка графини Эделингъ: «Мнѣ шелъ 17-й годъ, и въ это памятное мнѣ время я научилась познавать ничтожество жизни. Лѣто прошло быстро и очень пріятно, и мы собирались назадъ въ Петербургъ, какъ заболѣла моя сестра и черезъ три мѣсяца страданіи, попеченіи и тревоги скончалась. Я лишилась друга и спутяицы въ жизни. Душа моя, удручаемая горемъ и усталостью отъ ухода за родителями, находила себѣ отраду въ грустныхъ мечтаніяхъ, которыя я изливала на бумагу. Къ грусти моей примѣшивалась нѣкоторая сладость, такъ какъ я страдала съ самоотреченіемъ, и надежда никогда меня не покидала» (1805 г.). Мысль о суетности жизни быпа готовой формулой, взятой изъ литературы и усваивавшейся чуть не съ первыхъ шаговъ сознательной жизни. Но дальнѣйшихъ выводовъ не дѣлали, а если и дѣлали, то не примѣняли къ жизни. Безпринципность общества замѣчаетъ и наблюдательная современница: «Въ ходу много идей, но мало принциповъ, мало идеаповъ, которые, внѣдряясь въ умы, имѣли бы на дѣйствія людей рѣшительное вліяніе. Ксть у насъ умственная дѣятельность. но она скорѣе проявляется въ постоянномъ отрицаніи, чѣмъ въ дѣйствительномъ прогрессѣ; презрѣніе къ прошдому, плодъ равнодушія и гордости; такое глубокое равнодушіе къ будущему, что для минутнаго благосостоянія приносятъ въ жертву будущія поколѣнія, лишаютъ состоянія дѣтей своихъ, ограбивъ своихъ отцовъ; разнообразные планы, схватываемые и бросаемые съ одинаковой быстротой; дерзость въ проектахъ и робость въ приведеніи ихъ въ дѣйствіе»... (і8іо г.) 1 ). Можетъ быть, эта характеристика слишкомъ сгущаетъ краски, но надо согласиться съ ней, что въ началѣ вѣка въ Москвѣ жили люди, не вол- !) «Русскій Архивъ», 1900 г., стр. іу8. Записки Сакенъ. З 1
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4