и. в. Ершов 233 дней, и вот уже Ершова нет, вместо него перед нами юный Зигфрид, любимец богов, светлый герой, при одном взгляде на которого делается легко и радостно на сердце. Этот солнечный юноша, детски-наивный и простодушный, беззаветно мужественный, инстинктивно ненавидящий всякое проявление зла, все дурное и уродливое, является олицетворением первобытных сил человеческой натуры в том виде, как они заложены природой, сил нетронутых и представляющих собою драгоценный материал для правильного использования их на путях культурного подъема, ^ свободный и счастливый более, чем сам Вотан, ибо не связан никакими обязательствами и не испытал снедающей горечи, которой полна душа властителя Валгаллы, —он стоял все время перед глазами зрителя во всем своем скульптурном великолепии и блеске непосредственной натуры. . . Радость бытия, ничем не омрачаемая, —вот что такое Зигфрид. Ершов проявлял здесь истинные чудеса своего таланта и артистического темперамента. Преодолевая шутя все необыкновенные трудности тесситуры партии, рассыпая на каждом шагу звуковые перлы удивительной красоты и мощи, Ершов гармонично сливался с оркестром, не исчезая, однако, в нем, потому что последний ни на одно мгновение не мог подавить этого певца с егО' стальной грудью и горлом. Каждое слово было отчетливо слышно и проникнуто! драматической экспрессией, так как дикция у Ершова именно в «Кольце» достигала высшего совершенства, какое только возможно в области музыкальной декламации. Выразительное и подвижное лицо отражало все душевные перипетии с такой тонкостью и так рельефно, как ни в какой другой роли. И в то же время каждое движение, всякий жест были полны простоты и естественной непринужденности. И потому было так мучительно жаль этого героического юношу, когда он, запутавшись в сетях черных козней Хагена, умирал сраженный предательским ударом, тем более, что эту сцену смерти Ершов и в мимике своей п в тоне проводил с іахватьшающей эксгфессией подлинно трагического актера; весь этот предсмертный монолог по силе своей выразительности гармонически сливался с той потрясающей музыкой, которая непосредственно за ним следует: похоронным маршем, которым Вагнер оплакал своего любимца, своего солнечного героя. В целом, Зигфрид у Ершова —это такой законченный художественный образ, которым Ершов поставил себе грандиозный
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4