222 Ф. И. Страбшский зыки сливать в тесной гармонии с тем, что дано в брызжущем юмором тексте Гоголя. Для такого актера реальной школы, каким являлся Стравинский, роль Головы была находкой. Хорошо зная Украину, Стравинский великолепно чувствовал природу украинца, такую, какая отразилась в повестях Гоголя и которую он сам мог наблюдать. Его внешность: эти растрепанные волосы, длинные характерные усы, какие когда-то почитались всенепременным украшением украинского крестьянского лица, да и не только крестьянского, кривой глаз, общее выражение какойто самодовольной ограниченности, перемежающейся с напускной важностью, неторопливые движения и жесты, все вместе взятое и до мелочей продуманное, создавало удивительно характерную фигуру, в которой не было ничего специфически оперного. В тот самый сезон, когда мне пришлось увидеть Стравинского в «Майской ночи», состоялось в Александринском театре первое представление «Плодов просвещения» Льва Толстого. Ансамбль был очень сильный. Все лучшие силы труппы оказались занятыми в спектакле, и среди них особенно выделялся незабвенный В. Н. Давыдов в роли 3-го мужика. Выделялся он своею художественною простотою, за которою не чувствовалось театра, а совершенно въяве виделся обыкновеннейший русский крестьянин, житейски ясный, весь целиком умещающийся в одной своей фразе: «земля наша малая, куренка, скажем, и то выпустить некуда». Так вот я помню, как с этим простым) жизненным образом совпадало у меня впечатление от такого же жизненного образа Головы в интерпретации Стравинского. Смотря на него, вы совершенно забывали про звук, про тональность и ритмичность, которые как бы сами собой подразумевались, а вы только смотрели и наслаждались явлением исключительного искусства. И при этом от души смеялись, следя за всеми малейшими оттенками переживаний Головы- —^ ухаживал ли он за Ганной, бесился ли из-за издевательства над ним парубков, принимался ли в сотый раз рассказывать о том, как он «удостоился рядом с кучером царским на козлах сидеть», или напускал на себя совершенную глухоту, когда приходилось выслушивать что-либо не весьма для него приятное. Нужно отметить, что никогда я не слыхал в оперном театре такого смеха. Вечера, когда Стравинский играл Голову, или Фальстафа, или Джиакомо, были подобны проведенным в театре комедии. Во время сцен любовного ухаживания Фальстафа часто не-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4