ш Ф. и. Стравинский лева, замиравшие от восторга, просто потому, чго уж очень хорошо они оба пели про любовь, а второй на придачу был еще и красавец. Стравинский красавцем не был, да ц вообще исчезал за своими гримировками, про любовь также не пел, а если когда и пел, то это было в комическом стиле вроде как у Фарлафа, Фальстафа или Головы в «Майской ночи». Стравинского ценили за другое, именно за то, чем он и был силен; за игру, т. е. за то, что в его время для оперного артиста нисколько не почиталось обязательным. Так что если, бывало, сойдутся вместе несколько таких поклонников Стравинского, то у них на весь вечер хватало разговора о том, как Стравинский в такой-то роли вошел, да как он сел или повернулся, да какой жест сделал, да как такую-то фразу произнес и как при этом посмотрел. Словом, восхищались, иной раз может быть не отдавая себе отчета в серьезности своего восхищения, самым важным: художественным образом. Если на мою долю не выпало возможности видеть Стравинского во всех наиболее значительных ролях его репертуара, тем не менее и виденного было достаточно, чтобы составить себе полное представление о действительном масштабе этого исключительного дарования и сохранить в памяти это на всю жизнь, как одно из самых ярких театральных впечатлений. На первом месте вспоминается его Фарлаф, толстый рыцарь, однако, не чрезмерно и на ногах достаточно прытких, чтобы убежать от любой опасности. Превосходна была внешняя маска: одутловатое лицо, обрюзгшие заплывшие ягиром щеки, узкие глаза, рыжие висячие усы, —дающая представление об исключительном мастерстве грима. Внимание зрителя Стравинский приковывал к себе уже в первом акте, хотя, как известно, у Фарлафа здесь немного пения, да и то, что есть, почти сплошь в ансамбле. Но Фарлаф все время жил на сііене. Было занимательно следить, как Фарлаф, после тото как все всталииз-за стола, затесавшись в' группу гостей-хористов, что-то такое рассказывает им и, должно быть, весьма занимательное, не забывая при этом отхлебнуть из кубка. Но вот Людмила обращается к нему со словами: «не гневись, знатный гость, что в любви прихотливой я другому несу сердца первый призгт». . . Фарлаф приосанивается, и по его лицу, —такова бьша сила мимики Стравинского, —проходит целая гамма сложных ощущений: тут и вьшуж-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4