b000000760

376 Тальма. настоящей римской одеждѣ, такъ точно онъ же изгналъ изъ своей игры декламаторскій паѳосъ и утрированные жесты; онъ стремился къ тому, чтобы сохранить въ игрѣ правдивость, не роняя ея важно- сти, быть художественно смѣлымъ и самостоятельнымъ, не пересту- пая границъ облагороженной дѣйствительности. Онъ не пренебре- галъ тамъ, гдѣ это не противорѣчило характеру и положенію лицъ, действовать съ помощью изящныхъ нѣмыхъ положеній, движеній, согласуя свой коетюмъ съ древними образцами, но выше всѣхъ этихъ внѣшнихъ качествъ, онъ ставилъ внутреннее значеніе роли. Пре- красный, подвижный черты лица, выразительный глаза и исполнен- ный мужественнаго благозвучія голосъ много содействовали ему въ игрѣ, и легко могли бы развить въ немъ тщеславіе, если бы Тальма не былъ въ глубинѣ души строгимъ художникомъ. При своемъ всестороннемъ знаніи человѣка, онъ проникалъ въ характеры соз- данныхъ поэтомъ лицъ и умѣлъ влагать въ нихъ душу, даже тогда, когда они являлись безсодержательными и пошлыми. Онъ не представлялъ лица своихъ героевъ, — онъ жилъ въ эти минуты ихъ жизнью: въ этомъ заключается тайна тѣхъ утонченныхъ, полныхъ ума особенностей, которыя онъ сообщалъ своей игрѣ, никогда не являясь подражателемъ, а вездѣ — самостоятельнымъ художникомъ. Особенною славою пользовались у него нѣкоторыя сцены, и онѣ ея заслуживали. Въ роли Эдипа онъ долженъ былъ ожидать Форбаза, возвращающагося изъ Коринѳа. Уже несчаст- ный герой узнаетъ въ нѣкоторыхъ совершившихся событіяхъ свою страшную судьбу, уже онъ смутно угадываетъ, что онъ убилъ не другого кого, а своего отца Лаія. Форбазъ проситъ у него позволе- нія тайно съ нимъ переговорить. Въ этой сценѣ прежніе трагики больше всего обращали вниманіе на то, чтобы, быстро обратив- шись къ свитѣ, удалить ее величествен вымъ движенісмъ въ глубину сцены. Совершенно иначе игралъ это мѣсто Тальма: теперь насталъ тотъ моментъ, когда всѣ темныя предчувствія должны сдѣлаться страшною действительностью; художникъ оста- вался на мѣстѣ, обративъ на Форбаза вопрошающій взглядъ, и дрожащею рукою давалъ свитѣ знакъ — удалиться. Узнавъ свою судьбу, онъ въ изнеможеніи падалъ, и глухимъ, прерывающимся голосомъ произносилъ слова, - въ которыхъ выражалъ проклятіе судьбѣ. По счастливому случаю, мы имѣемъ изображеніе этой послѣдней сцены, какъ ее игралъ Ларивъ прежде Тальмы: она сохранилась у Карамзина („Письма русскаго путешественника"). „Никакая кисть не изобразитъ того, что свирѣпствовало на лицѣ Ларива въ сію минуту: ужасъ, грызеніе сердца, отчаяніе, гнѣвъ, ожесточеніе,, и все, все, чего не могу выразить словами. Зрители