b000000662

Уже не силы небесные во главе с г'розным судией, не идеальные образы рая или Ж5ткие видения преисподней образ5ют идейное средоточие картины Страшного суда, но земной человек, этические возможности которого удостаи- ваются торжественного апофеоза. Идея оправдания человека находит свой отзвук и в русской религиозной литературе XVII века, особенно в апокрифических сказаниях, интерес к которым на Руси в XVII веке заметно усилился. Примером может служить хотя бы «Против человека, всечестного божия творения, завистное суждение и злое поведение проклятого демона», появившееся в конце XVII века. В этом произ- ведении изобраліается небесный «суд» над человеком при участии дьяволов, добивающихся власти над родом человеческим. Защитником человека выступает архистратиг Михаил, призывающий к себе на помощь богиню Клеменцию (Милосердие), которая просит «усмирить лютость и жестоту» ее сестры Юстиции^. Любопытный сдвиг в религиозно-этических представлениях отмечает также введенная в росписях ХѴіІ века и занявшая видное место на композиции Страшного суда (центр нижней части, между адом и раем) фигура «милости- вого блудника», привязанного к столбу между адом и раем и не вкушающего ни адских мук, ни райского блаженства. С эюй фигурой на место абсолютных религиозно-этических оценок обезличенных деяний, на место представлений о неминуемой каре за всякое «прегрешение» выдвигаются относительные этиче- ские масштабы, представления о переходных ступенях между «праведниками», и «грешниками», оценка целостной личности человека с его противоречиями «пороков» и «добродетелей». Композиция Страшного суда утрачивает свой былой мрачный, назидательно- аскетический характер. Живописец, видимо, любуется «суетной» красотой наі ого тела, его тешит прихотливая пестрота многолюдной толпы праведников и грешников, сказочное узорочье райских трав и деревьев, пышные декоратив- ные буффы клубящихся облаков, светозарная прелесть небесноі о Иерусалима, «яко невеста украшена», сияющего златом и драгоценными каменьями (Апокалип- сис, XXI), причудливые силуэты четырех зверей, олицетворяющих царства неверных, аллегорические образы стихий, отдающих мертвых, и стройные фигуры ангелов, трубящих в золотые трубы. Все здесь празднично и нарядно, все ласкает глаз, даже мощные извивы адского змея, образующие грандиозный причудливый узор, отлично гармонирующий с общим декоративным характером росписи. В большой чести у изографов также роскошь и великолепие суетного здешнего мира, которые они собственно должны были бы осуждать и отверіать в согласии с христианской идеей Страшного суда. Тщательно и любовно изобра- жают они нарядные и разнообразные одежды грешников, идущих в ад в числе которых видное место занимают иноземцы — евреи, ляхи, литва, крымляне, турки, эллины, арапы и кизильбаши, предстающие в своих национальных (иногда достаточно фантастических) костюмах, головных уборах и прическах. 0та на- рядная, элегантная, экзотическая, богато украшенная толпа, сверкающая яркими красками, менее всеі о внушает ѵліас и отвращение. Она скорее напоминает парадное шествие на каком-то многолюдном празднестве. Так, даже область ада теряет на фресках XVII века свой грозный, суровый облик. Трагический элемент почти совсем иссякает. Все на картине словно охвачено радостью и ликованием по случаю оправдания человека, земной привлекательный образ которого доминирует над огненным царством сатаны. До нас от XVII века дошло большое количество фресковых изображений Страшного суда. Из них наибольший художественный интерес представляют величественные композиции в церкви Николы Мокрого в Ярославле, вологод- ского Софийского собора, Воскресенского собора в Романове-Борисоглебске и особенно превосходная композиция в церкви Спаса на сенях в Ростове, в кото- 100